Казань хорошела в тот сентябрь, как молодая вдова, примерившая забытое платье юности. Золото лип на проспекте Ленина, свинцовая лента Казанки.

Кощей увидел ее у киоска «Союзпечать» на Баумана. Она стояла в очереди за какими-то журналами, переминаясь с ноги на ногу в потрепанных кроссовках «Адидас». Серая школьная форма, мешковатая, но он, знаток женских силуэтов под любой одеждой, сразу оценил хрупкость стана, изгиб шеи, тонкость щиколоток. Ей было шестнадцать — этот возраст виден за версту: неловкость, смешанная с внезапными вспышками грации, взгляд, одновременно пугливый и дерзкий.

Его трое ребят, плотные, в добротных кожанках, замерли рядом, уловив сдвиг в энергии авторитета. Кощей закурил «Казбек», не сводя с нее глаз. Она купила «Юность» и «Ровесник», сунула в рюкзак и пошла, не спеша, жуя жвачку. Он двинулся следом, отставив свою свиту.

Он, Кощей. Ему без малого тридцать, но он чувствовал себя древним, как стены Казанского кремля. Его авторитет был выложен из синяков под глазами, из молчаливых сделок на авторынке, из контроля над парой точек с дефицитом, из умения решать вопросы без лишнего шума, но с неотвратимостью осеннего дождя.

Он нагнал ее у входа в парк Горького.

— Потеряла, — сказал он хрипло, протягивая пятирублевку, которую вынул из своего кошелька.

Она остановилась, удивленно подняла глаза. Глаза были светлые, серо-зеленые, как вода в Казанке в пасмурный день.

— Не моя, — буркнула она, пытаясь обойти.

— Возьми. На мороженое. Эскимо еще есть в киоске.

Она посмотрела на него внимательнее. На его длинное, иссеченное морщинами ранней жесткости лицо, на дорогую, но неброскую куртку, на ухмылку с серьёзным взглядом. В ее взгляде не было страха, было любопытство. Страх он видел каждый день. Любопытство — редкость.

— Вы кто такой? — спросила она прямо.

—Кощей.

— Лена, — сказала она после паузы. Не Леночка, не Елена. Лена. Своим именем она как будто ставила его на место.

Так началось. Он, Кощей, властитель своего мутного царства, стал тенью шестнадцатилетней школьницы. Он узнал ее маршрут: школа на Горького, дом на Чистопольской, музыкалка по вторникам. Он не подходил больше, просто наблюдал. Иногда на своей «Волге» медленно сопровождал ее, и она, заметив машину, лишь косо смотрела в окно, ускоряя шаг. Но однажды, в промозглый дождливый день, он открыл пассажирскую дверь, когда она мокла на остановке.

— Садись. Довезу. Ничего не будет.

Она замешкалась, оглянулась на пустынную улицу, на струи дождя, и юркнула внутрь. Запахло мокрой шерстью и дешевыми духами. И яблоками.

— Спасибо, — прошептала она, сбивая капли с ресниц.

Он молча повез ее, включив печку на полную. Ее присутствие в машине было нереальным, как сон. Он думал о ней, как о «нимфетке» — слове, вычитанном в старой, потрепанной книжке, которую конфисковали у одного спекулянта. Запретное, сладкое, опасное слово.

Вот только повез он её не по маршруту. Остановился в нелюдимом переулке.

— Ну что, Лолитка?.. — усмехнувшись, Кощей повернулся к заднему сидению.