Чай давно остыл. Вадим сидел на кухне, вертя в пальцах сигарету, но не прикуривая — Лиля не выносила запаха дыма, говорила, что он въедается в портьеры и убивает воздух, которым должны дышать её легкие. Легкие балерины.

В квартире было тихо, как в могиле, только слышно было, как в ванной гудит вода, а потом — характерный, глухой, надрывный звук. Он повторялся уже третий раз за день, после каждого приема пищи.

Дверь ванной открылась, и она вышла. его Лиля. Җаным. Маленькая, с точеной, какой-то птичьей фигуркой. У неё были истинно татарские глаза, но под ними залегли такие синие тени, что, казалось, она не спала месяц.

— Опять? — спросил Вадим. Голос прозвучал глухо, даже без вопросительной интонации.

Лиля вздрогнула, замерла на секунду с полотенцем в руках.

— Что «опять»? — её голос был звонким, но каким-то стеклянным, будто вот-вот треснет. — Я просто устала, Вадик. Была тяжелая репетиция.

Она подошла к столу, взяла с тарелки кусочек черного хлеба, подержала его в руках, разломила пополам и положила обратно. Она не съела ни крошки.

— Ты же знаешь, что такое балет, — тихо сказала она, садясь напротив. — Это не просто «танцы». Это форма. Пока я была в кордебалете, на меня смотрели сквозь пальцы. Теперь я солистка. Каждое утро — весы. Если я наберу хоть триста граммов, Хайруллин вышвырнет меня из партии Джульетты. Я не могу позволить себе даже просто поесть. Ты ведь не понимаешь, да?

Вадим смотрел на неё. На острые ключицы, выпирающие из-под ворота свитера. На тонкие, почти прозрачные запястья. Раньше, когда он только увидел её в театре — маленькую татарскую принцессу с идеальной осанкой — он думал, что это и есть красота. Эфемерная, неземная. Теперь он видел перед собой больную девушку, которая таяла на глазах.

— Я понимаю другое, — Вадим положил сигарету на стол и подался вперед, опираясь тяжелыми руками о клеенку. — Я понимаю, что ты себя убиваешь. Ты падаешь в обмороки. У тебя волосы стали как солома. Иммунитета нет, Лялька. Ты сгоришь.

— Зато я буду Джульеттой! — вдруг выкрикнула она, и в этом крике было больше отчаяния, чем гордости. — Ты не понимаешь, Вадим! У тебя есть твои пацаны, твои дела, твой авторитет на районе. А что есть у меня? Только сцена. Только это тело, которое должно быть совершенным! Если я не буду танцевать, меня не станет.

Он подошел к ней сзади и положил тяжелые ладони на её плечи. Она напряглась, но не отстранилась.

— Җаным, — тихо, почти шепотом сказал он. В его голосе не осталось металла, не мог он с ней строго. — Я ж тебя не как красивую куклу люблю. Я тебя живую люблю. Живую, слышишь? Птичка моя. Мне не нужна умирающая Джульетта. Мне нужна моя жена Лиля. Которая ест. У которой есть силы на что-то, кроме рвоты и станка.