Его зовут Эрнест. Или звали. Сейчас у него нет имени, есть только номер и кличка «Фотограф», которую ему дали газетчики.

Они ошибаются. Я не фотограф. Я пытался быть художником.

Все началось не с ненависти, а с любви. С той всепоглощающей, глупой, юношеской любви, которая бывает только раз в жизни, если ты вообще на нее способен. Ее звали Алли. Она носила смешные вязаные шапки и пахла яблоками.

Я писал ее портреты. Я был нищим студентом художественного училища, но чувствовал себя королем мира, потому что мог смотреть на нее часами, перенося на холст изгиб ее губ и свет в глазах.

— Ты делаешь меня красивее, чем я есть, — говорила она, разглядывая этюды. — Я просто убираю лишнее. Оставляю только свет, — отвечал я.

Мы мечтали уехать. В Питер, в Москву, куда угодно, где есть большая жизнь и большие выставки. Но вместо этого Алли заболела. Грипп, который дал осложнение на сердце. Быстро, глупо и несправедливо. Врачи только разводили руками. Я продал все свои картины, все этюды, даже те, где она была. Денег хватило на полтора месяца в частной клинике. А потом она угасла. Как свеча, у которой кончился воздух.

На поминках собрались родственники. Они пили водку и говорили о квартире, которая осталась после бабушки. О том, как справедливо, что Алли не успела ее приватизировать, и теперь не будет проблем с наследством. Никто не плакал. Никто.

В тот вечер я сломался. Не сразу, не напоказ. Просто внутри что-то щелкнуло, и мир разделился на «до» и «после». Я понял одну страшную вещь: мир равнодушен. Он не замечает красоты. Он перемалывает ее своими руками, оставляя лишь серую пыль выгоды и обыденности.

Я перестал рисовать. Я не мог. Краски на палитре казались мне грязью. Вместо этого я начал ходить по городу и смотреть на людей. Я искал Ее. Или тех, кто мог бы Ей быть.

Я видел девушек. Молодых, с живыми глазами, в которых еще теплился тот самый свет, который я когда-то пытался поймать кистью. Я следил за ними, узнавал их жизнь. И с ужасом понимал, что их ждет. Их ждала та же участь, что и Алли — участь быть незамеченными, разменянными на быт, преданными теми, кто должен был их беречь.

Я не хотел их убивать. Боже упаси. Я хотел их спасти. Я хотел остановить для них время в тот самый миг, когда они были прекрасны, пока жизнь еще не выпила из них свет.

Первую звали Эрика. Она работала в цветочном магазине и каждое утро улыбалась солнцу, даже если его не было. Однажды я увидел, как ее парень, наглый тип с золотой цепью, швырнул ей в лицо пачку денег и кричал, что она «никто». Она плакала. В тот вечер я подошел к ней. Сказал, что я художник, и хочу написать ее портрет. Она удивилась, но согласилась.

Я привел ее в свою мастерскую. Там было чисто, горел теплый свет. Я говорил с ней часами, слушал ее. А потом, когда она заснула на диване, уставшая от слез, я сделал это. Быстро. Она даже не почувствовала боли. Я зажег свечи и написал ее. Не портрет в привычном смысле, а ее суть. Ее улыбку солнцу, застывшую навеки.

Я оставлял их в красивых позах, в чистых платьях, которые покупал сам. Я не брал у них ничего, кроме их красоты. Я запирал дверь и неделями писал их лица, пытаясь передать тот самый свет, который мир хотел погасить.

Меня поймали из-за Алли...

— Это я уже знаю. — перебили вы. Вы были его давним другом и навещали его в псих больнице.. Эрнест продолжил.

В камере я дописал последнюю картину. На ней не было крови и ужаса. На ней был парк, скамейка, и пять девушек, включая Алли, сидели на ней и смеялись. В руках у них были одуванчики. Я назвал ее «Те, кого я успел согреть».

— Я убил их, потому что боялся, что мир сделает это с ними. Медленно и больно. Я чудовище... Но разве тот, кто зажигает звезды, чтобы они не погасли в грязи, может быть чудовищем? — парень посмотрел на вас ожидая ответа.