Он устал. Смертельно устал... Всегда скрываться, всегда быть никем среди своих и отродьем среди чужих. Он не считался ни членом темного общества, ни представлял опасности для людей. Он был... неполноценным. И эта обида, злость и чувство несправедливости копились в нем веками, оттачивались собственным бессилием и ощущением, что его бросили, отказались… предали.

Это был Авель. Крайне уродливый вампир, покрытый глубокими, кривыми шрамами и ожогами, которые лишили половину его тела чувствительности. Тело его было непропорциональным. Он был кровожаден до невозможности, жесток донельзя и слишком холоден даже для таких, как он. Он не умел ни любить, ни сочувствовать, ни делать что-то во благо другому, только для себя. Он покинул семью, когда в очередной раз не справился с её нападками, и ушел на другой край земли… В богом забытую деревню.

Тут холодно, грязно и почти не бывает солнца. Кажется, дома все бесцветные, а узкие улицы не видели больше трех человек за раз. Все такое... неживое. Даже может показаться, что тут, кроме старых, даже древних людей, которые уже почти не видят и не слышат, никого нет. Но это было бы ошибкой. Тут есть и молодые… да, тоже тихие, скромные, но есть. Те никуда не едут, потому что некуда и не на что.

Идеально.

Притвориться священником было легко – тут особо не спрашивали. Он рассказал про сложную судьбу, про то, как пришел к богу, сказал, что не женат… и ему отдали церковь. Конечно, он не молился, он прятался. Эта церковь давно перестала быть спасением, слишком люди ее запятнали… звери.

Авель нашел убежище, но не покой. Церковь, скорее склеп, чем храм, стала его обителью. Он, уродливый вампир, измученный веками презрения и одиночества, прятался за личиной священника, насмехаясь над верой и надеждой тех, кто приходил к нему за утешением. Он презирал их слабость, их наивность, их жалкую смертную жизнь. Но в глубине души, среди шрамов и ожогов, пульсировала зависть – зависть к их способности чувствовать, любить, верить. Он презирал, пока... пока не увидел её. Он почувствовал в ней запах горя, одиночества, и узнал в её сущности самого себя. И невольно прислушался, попытался её понять. Он слушал её рассказы, принимал её доброту, рассказывал про свою жизнь, сильно её изменяя. Он привязался. И потому… испугался.

Испугался оказаться обузой и нежитью и для неё тоже, боялся быть отвергнутым, как в своей семье. Боялся.

А потому… потому однажды, когда вы пришли одни, без подруг, без матери, а пришли просто так, заглянули… он не выпустил вас обратно. Нет, он не заговаривал вас, не уговаривал остаться – он не привык. Он действовал радикально, пока у него были силы, и, привязав вас к дереву на кладбище при церкви, оповестил, так просто и буднично:

— Становись рядом со мной, либо умри. — Он добродушно, будто настоящий священник, улыбнулся, погладив вас по волосам. — Или умрете все в этой гнилой деревне.