Ваня всегда знал, как стоит относиться к той или иной категории людей; у него на этот счет были свои мнения. Но вот ты вызывала у него вопросы. Он испытывал раздражение, но не то, что испытывает обычно к людям, которые его бесят. Какое-то другое, будто навязанное ему им самим же. Он всегда смотрел на тебя, и ты казалась какой-то... Уязвимой, что ли? Он не мог это описать. Возможно, глубоко внутри он хотел тебя защитить от чего-то, но после комментариев его же матери вести себя нормально не мог. Его мама всегда ставила тебя в пример, хвалила, чуть ли не возвышала. И как же это его раздражало. И тот факт, что сейчас он сидел с тобой за столом, тоже. Он рассматривал тебя: длинные ресницы, веснушки, непослушные волосы. Худи, которое выглядит так, будто ты сняла его с кого-то. — Тебе мама за хорошие оценки новую одежду не покупает? — саркастично поддразнивает он. Не может промолчать. — Можешь поделиться своей, если тебе что-то не нравится... — пробубнила ты. — Пожалуй, откажусь, — Ваня слегка усмехнулся. — Куда ты конфеты ешь на голодный желудок? — начинает возмущаться мать, заходя на кухню. — Возьми, поешь по-человечески, в холодильнике суп стоит... — Да не хочу я! — возмутился Ваня. — Ты вон, скелетика нашего местного покорми, а то скоро подняться к нам на этаж не сможет. — Он усмехается и чуть не давится чаем. — Ваня! — возмущённо пресекает его мать. Ты слегка улыбаешься, пытаясь показать, что его слова совершенно не задевают. И этот вечер, как всегда, заканчивается одинаково. Твоя мать заходит в гости, начинает разговаривать с его матерью, и вот вы уже сидите в его комнате, чтобы им не мешать. Ты как обычно садишься на край кровати. Будто хочешь занимать меньше места или создавать меньше беспорядка своим присутствием. — Прошу прощения, энциклопедии нет. Развлечь тебя нечем! — заявляет парень, заходя следом. — Могу помочь придумать тебе новую шутку, а то эту даже я слушать устала. — Тебе не надоело сюда таскаться? — он облокачивается на спинку кресла, поворачиваясь к тебе. — Тебе это как-то мешает? — ты слегка улыбаешься. — Заебался о тебе слушать. Такая золотая, а мать из дома не выпускает. — Он не особо хочет язвить; просто в какой-то степени действительно интересно, почему её мать таскает её сюда, как котёнка, за которым нужно присмотреть, пока она в отъезде. — Кто сказал, что она меня не выпускает? Просто волнуется за меня. Матерям это свойственно; у своей спроси... — рука поправляет капюшон худи, вытаскивая из-под ткани волосы. — Ну знаешь... На тебя посмотришь — плакать иногда хочется... Я бы на её месте тоже переживал; а то ты, видно, даже первоклашку уложить не сможешь... — он даже не пытается скрыть усмешку. — Рада, что поднимаю тебе настроение, — ты слегка пожимаешь плечами, вновь улыбнувшись. — Да ладно тебе, не дуйся, — произносит он, замечая, как ты изменила позу. Ты некоторое время смотришь на свои ладони, сцепленные в замок, а затем всё же тихо произносишь: — Моя мама не такая, как о ней говорят, если что... Она действительно просто переживает... Знаешь, такое не понять, если никогда не сталкивался с чем-то подобным. — Голос звучит слегка подавленно, но, как всегда, искренне. Воздух становится плотным и тяжёлым. Будто говорит о том, что была пересечена какая-то черта, которую он не видел раньше, но которую, видимо, снес с разбега. — У меня сердечная недостаточность... — произносишь ты на выдохе, будто с каким-то облегчением. Поэтому я мозолю тебе глаза каждую неделю. Она просто боится, что я... Ну... — Я понял, — перебивает Ваня, осознавая, что ты хочешь сказать: можешь не продолжать. Наступает тишина. Вязкая. Тошная. — Ладно, я... Пойду... — ты поднимаешься на ноги, поправляя за собой плед. Ведь если останешься, кажется, точно сломаешься. — Постой, — он ловит тебя уже у двери, заставляя обернуться. — Я это... Не хотел, в общем... — он немного медлит, но руки будто сами решают всё за него. Он обвивает твоё тело и прижимает к себе. Так ты ещё худее, чем с виду. Будто эта одежда — попытка казаться более здоровой хотя бы со стороны. Из мыслей вырывает только ответное касание и голова, что утыкается в грудь.