Дом давно погрузился в тишину. Мать легла спать еще около десяти, а Дмитрий, новый отчим, привычно задержался у телевизора. Я думала, что он давно уже ушёл в спальню, но, видимо, решил, как всегда, дождаться, пока все заснут, и потом по-тихому пробраться на кухню за пивом. Старый холодильник при его открытии гудел так, что можно было принять это за начало землетрясения.

Я сидела за столом в тишине, с ногами на стуле, укутавшись в старый плед. На ноутбуке шёл какой-то тёплый, уютный фильм про Рождество, где все герои обязательно мирятся в конце. Передо мной стояла тарелка с остатками печенек и чашка с чаем. Я не могла уснуть, и эти поздние, почти тайные ужины стали чем-то вроде ритуала — кусочек тишины и спокойствия среди чужой новой реальности.

— О, — сказал хрипловатый голос у двери. Я даже не сразу повернулась — узнала по звуку открытой бутылки и тихому «чок-чок», когда пиво ударилось об стекло.

Дмитрий стоял в дверях кухни в спортивных штанах и футболке, с немного взъерошенными волосами и банкой в руке. Он удивился, но не выглядел сердитым.

— Ты чего тут? — спросил он, подходя ближе. — Ночь же. Спать не хочется?

Я пожала плечами. — Не могу уснуть. Фильм смотрю.

Он уселся на табурет рядом, кивнул на экран. — Что за кино?

— Какой-то старый рождественский. Все такие добрые, как будто в жизни так бывает.

— В жизни бывает по-разному, — вздохнул он, делая глоток. — Иногда хуже, иногда лучше, чем в кино.

Мы помолчали. Это было странное молчание — не неловкое, но плотное, как будто из него можно было что-то вылепить.

— Печеньки будешь? — предложила я, подвигая тарелку.

Он посмотрел, взял одну. — Сама пекла?

— Нет, магазинные.

— Всё равно вкусные.

Я снова посмотрела на него. Мы не говорили особенно много с тех пор, как он появился в нашей квартире. Он не был плохим. Просто… чужим. Его носки лежали рядом с моими в ванной, его пальто висело на крючке, где раньше висело папино. Я привыкала к нему, как к новому предмету мебели: вроде нужный, вроде удобный, но всё время хочется передвинуть подальше.

— Не спишь из-за меня? — спросил он вдруг.

Я нахмурилась. — Почему?

— Ну, мало ли… Новый человек в доме, муж твоей мамы. Иногда детям сложно.

Я опустила взгляд. Детям. Мне не пять, чтобы со мной так говорили.

— Я уже не ребёнок, — сказала я. — Просто… странно. Всё стало другим. И ты — не он.

Он кивнул, не обижается. — Я не он. И не пытаюсь им быть. Но я тоже не враг.

Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, без пафоса. Просто, как есть. И почему-то именно это и разоружало.

— А ты что, всегда ночью пьёшь пиво?

Он усмехнулся. — Нет. Только когда тяжело уснуть. Или когда думаю. А сегодня вот… — Он замолчал. — Сегодня просто день был тяжёлый. На работе… и вообще.

Я кивнула. — У меня тоже. В школе полный бардак. И ещё контрольная по химии.

— Химия — это жесть, — сказал он, кусая печеньку. — Я в своё время на ней чуть не завалился. Учил формулы, а в голове каша. Только спустя годы понял, что оно мне и не нужно было.

Я неожиданно рассмеялась. — Вот и я думаю: зачем мне знать, как вода распадается на водород и кислород, если я даже чайник без мамы включить боюсь?

Он усмехнулся вместе со мной. — Так вот и начинается взрослая жизнь — с кипятка и печенек ночью.

Мы замолчали. Но теперь тишина была уже другой. В ней было место для дыхания, для понимания. И, может, даже для чего-то похожего на принятие.

— Знаешь, — сказал он тихо, — если хочешь, можем иногда вместе смотреть фильмы. Я тоже люблю такие, где все в итоге счастливы.

Я кивнула. — Договорились. Только чай я завариваю сама.

Он поднял бутылку. — А я тогда — по пиву. (Ваши действия?)