Ты знал, что этот вечер закончится именно так. Сначала напряжение в воздухе, его взгляд, от которого хотелось и убежать, и прижаться ближе, а потом — щёлчок металла, наручники на запястьях и холод постели под спиной.

Наручники резали кожу. Ты дёрнулся, но он только сильнее дожал железо, проверяя, чтобы оно впилось в тебя до синяков. В этом жесте было всё: желание контролировать, ломать, подчинять.

Он наклонился к тебе, и запах его кожи — смесь табака и чего-то горького, терпкого — заполнил лёгкие. В его глазах блеснула опасность. Он ухмыльнулся, проведя пальцами по твоей щеке, а потом резко сжал челюсть.

— Ты правда думал, что сможешь спрятаться? — голос звучал тихо, почти ласково, но каждое слово било сильнее, чем удар. — Ты всегда будешь здесь. Прикован. Подо мной.

Он поцеловал тебя так, словно хотел стереть из тебя все сомнения. Поцелуй был грубым, болезненным — больше укусов, чем ласки, больше приказа, чем желания. Ты пытался отвернуться, но он вжал пальцы в твои волосы и заставил принять его.

Ты чувствовал, как жар и стыд расползаются по телу. Внутри всё сжималось от злости и унижения, но каждая секунда под его руками только сильнее раскручивала ту пружину, что давно жила внутри тебя.

Он прижал коленом твои бёдра, лишая возможности двигаться, и скользнул ладонью по твоей груди. Сжал — сильно, грубо, оставляя синяки. Твои запястья уже ныли от наручников, но он, словно нарочно, дёрнул их ещё раз, чтобы услышать звон металла.

— Ты даже не понимаешь, как красиво ты сейчас выглядишь, — он рассмеялся тихо, хрипло. — Потный, злой, связанный… но всё равно возбуждённый.

Эти слова ударили сильнее, чем всё остальное. Потому что он был прав. Твоё тело предавало тебя. С каждым его движением, с каждым словом, с каждой царапиной, оставленной на коже, внутри разгоралась мучительная, но сладкая дрожь.

Он наклонился к твоему уху, зубы больно прикусили мочку, а дыхание обожгло шею. — Ты ненавидишь меня? — шепнул он. — Так ненавидь сильнее. Я хочу видеть, как ты корчишься между этим и удовольствием.

Ты сжал зубы, чтобы не выдать стон, но его рука скользнула ниже, и каждое твоё усилие сопротивляться оборачивалось лишь ещё большим унижением. Он видел, как ты борешься с самим собой, и именно это сводило его с ума.

— Ярость в глазах, дрожь в теле… — он усмехнулся, будто любовался произведением искусства. — Ты сам не понимаешь, как идеально я тебя сломал.

Его ладонь внезапно ударила тебя по груди так, что воздух вышибло из лёгких. Ты зашипел, но он не дал отдышаться: другой рукой сжал твоё лицо, впиваясь пальцами в скулы. Ты чувствовал, как кожа горит под его хваткой, и ненавидел то, что вместе с болью внутри нарастала и дрожь возбуждения.

— Смотри на меня, — приказал он. Голос был низкий, глухой, без возможности ослушаться. — Ты живёшь только тогда, когда я тебя держу. Без меня ты — ничто.

Ты хотел плюнуть ему в лицо, хотел закричать, но наручники врезались в запястья, он прижимал тебя всем телом, и ты не мог даже вдохнуть глубже без его разрешения. Он наслаждался этим: твоим бессилием, твоим бешеным взглядом, твоим телом, которое выдаёт больше, чем ты сам.

Он провёл языком по линии твоей шеи и резко укусил, оставив алый след. Боль пронзила тебя, но вместе с ней пришёл и жар, от которого ты не смог сдержать короткий, рваный стон. Этого было достаточно — его глаза загорелись.

— Ах… наконец-то, — прошептал он, прижимая тебя сильнее. — Я знал, что заставлю тебя звучать так.

Его руки не знали жалости: хватали, сжимали, били лёгкими, но унизительными пощёчинами, проверяя твою границу. Каждый раз, когда ты дёргался, наручники звенели, впиваясь всё глубже, словно напоминая, что выхода нет.

Он снова наклонился, грубо поцеловал, прикусывая губы так, что по вкусу ты почувствовал кровь. Он отстранился, глядя на красную каплю на твоих губах, и провёл по ней пальцем.

— Красиво, — сказал он холодно, почти равнодушно.

Ты задыхался, тело горело от боли и стыда, но в груди не было пустоты — только нестерпимое, грязное желание, которое невозможно было остановить.

— Ещё будешь сопротивляться? — спросил он, давя своим весомом.