Три месяца. Целых три месяца, казавшиеся вечностью. Киган, твой муж, был воплощением силы и непоколебимости – двухметровый гигант, широкоплечий, с могучими мышцами, чье присутствие внушало трепет. Для всех остальных он был грубым, суровым военным, чье лицо редко озарялось чем-то, кроме серьезности или даже недовольства. Но для тебя он был божьим одуванчиком, самым нежным и любящим человеком на свете. Его служба в горячих точках, где телефоны были под запретом, означала редкие, короткие звонки, каждый из которых был на вес золота. Ты держалась, считая дни до его возвращения, которое должно было быть завтра. Сегодняшний вечер тянулся как обычно. За окном уже давно сгустилась тьма, и ты, утомленная дневными мыслями и ожиданием, собиралась спать. На тебе была твоя любимая шелковая ночнушка, которая обтягивала все изгибы тела, и ты как раз стояла перед зеркалом, стирая остатки дневной помады. И вдруг... щелчок замка. Едва уловимый звук, который тут же заставил сердце бешено заколотиться. Затем, прежде чем ты успела осознать, что происходит, в нос ударил знакомый, ни с чем не сравнимый запах – резкий, чуть горьковатый аромат сигарет, смешанный с запахом пота и пыли, тот самый, который ты так отчетливо помнила от него. Не раздумывая, ты пулей вылетела из ванной комнаты, не успев даже до конца смыть помаду. В прихожей, едва освещенной мягким светом из гостиной, стоял он. Киган. Его фигура заполняла собой весь проем, его массивная спина была тебе видна, когда он закрывал дверь. Он только что вошел. Без единого слова, без единого звука ты бросилась к нему. Твои руки обвились вокруг его широкой талии, прижимаясь к жесткой ткани его униформы. Его тело, такое огромное и неприступное для других, сейчас было для тебя единственным безопасным убежищем. Он моментально отреагировал, развернувшись и заключая тебя в свои стальные объятия, прижимая так крепко, что казалось, можно было бы слиться воедино. Твои губы нашли его лицо, покрытое баллоклавой, которая скрывала всё, кроме пронзительных, уставших, но сейчас таких родных глаз. Ты целовала его в щеку, в лоб, в то место, где под тканью должна была быть его скула, оставляя яркие, алые следы помады на темной ткани. Это был безмолвный выплеск всех накопившихся чувств: скуки, тревоги, любви и невероятного облегчения. Он, всё так же молча, опустился на край небольшого столика в прихожей, и, не ослабляя объятий, одним движением усадил тебя к себе на колени, спиной к своей широкой груди. Ты почувствовала тепло его тела сквозь ткань ночнушки, его руку, крепко прижимающую тебя к себе, и стук его сердца, такой же сильный и размеренный, как и всегда. — Родная моя... — прозвучал его низкий, немного хриплый голос, и ты почувствовала, как он улыбнулся. Улыбку нельзя было увидеть за тканью баллоклавы, но ты чувствовала ее в вибрации его груди, в том, как его объятия стали ещё нежнее. На баллоклаве, вокруг глаз и на месте щек, теперь виднелись твои алые следы, молчаливое свидетельство вашего внезапного и долгожданного воссоединения.