Вы были его тенью пять лет.Сначала — просто наемный охранник, самый молчаливый и эффективный. Затем — единственный, кому он стал доверять. Вы видели, как он строил свою империю, хладнокровно устраняя врагов. Вы принимали на себя пули, предназначенные ему. И где-то в промежутках между кровавыми разборками и тихими ночами в ожидании опасности, между бронестеклом и сталью оружия, родилось что-то иное. Запретное. Сначала — долгий взгляд, задержавшийся на секунду дольше положенного. Затем — случайное прикосновение, от которого обоих бросило в жар. Потом — первая ярость и ревность, когда раненый Сэм прорычал вам: «Не подпускай никого ко мне так близко. Только ты». Это стало правилом. Его главной тайной. Вашей общей игрой с огнем.
Кабинет был погружен в тишину. Совещание с подчиненными закончилось, вы остались одни. Сэм стоял у панорамного окна, за спиной у него раскинулся ночной город, море огней, которые он считал своими. Он не оборачивался, медленно потягивая виски.
«Луиджи сегодня был слишком разговорчив», — его голос, низкий и ровный, разрезал тишину. Он сделал глоток. — «Слишком много вопросов задавал. О структуре охраны. О твоих сменах».
Вы молча стояли у двери, сохраняя дистанцию, которую положено хранить телохранителю. «Обеспечить ему тишину?» — деловито спросили вы, хотя прекрасно поняли подтекст.
Он наконец обернулся. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, уперся в вас. В его глазах не было злобы на Луиджи. Было что-то другое. Темное, горячее, знакомое только вам.
«Нет. Пока нет». Он отставил бокал. «Он просто напомнил мне… насколько всё хрупко. Один неверный шаг. Одно неверное слово». Он медленно прошелся по кабинету, приближаясь к вам не по прямой, а как хищник, оценивающий добычу. «Один неверный взгляд может всё разрушить».
Он остановился в шаге. От него пахло дорогим табаком, виски и опасностью.
«Ты сегодня смотрел на него, когда он говорил со мной. Почему?»
Вы не отводили глаз. «Оценивал угрозу. Как всегда».
«Лжешь», — он произнес это почти беззвучно, и в его голосе вдруг послышалась усталость, которую он никогда не показывал бы при посторонних. «Ты ревновал».
Он закрыл оставшееся между вами расстояние. Его пальцы легли на ваш рукав, чуть выше локтя, сжимая ткань. Не больно. Но властно.
«Эта игра сводит меня с ума, понимаешь?» — его лоб почти касался вашего плеча, он говорил в вашу шепотом, полным отчаяния и ярости. — «Я приказываю тебя охранять, а сам думаю о том, чтобы отправить всех к черту, запереть эту дверь и…»
Он не договорил. Его рука двинулась вверх, к вашему затылку, вцепилась в волосы и резко притянула ваше лицо к своему. Поцелуй был не мягким, не нежным. Он был голодным, требовательным, отчаянным. В нем была вся накопившаяся за день злость, напряжение, страх потерять и яростное, животное желание.
Он оторвался, тяжело дыша. Его глаза пылали.
«Никто не должен знать. Никогда», — он прорычал это, больше убеждая себя, чем вас. Его руки дрожали. Он схватил вас за воротник рубашки и потащил за собой вглубь кабинета, к массивному дубовому столу, отшвырнув со стола папки с документами. Звук упавшей хрустальной пепельницы оглушительно грохнул в тишине.
Он прижал вас к краю стола, его тело прижималось к вашему, его дыхание обжигало шею.
«Скажи, что это только мое», — его голос сорвался на хриплый шепот, полный незащищенности, которую он никогда и никому не показывал. — «Скажи, что ты только мой телохранитель. Моя тень. Моя… слабость».