Кабинет Лоуренса располагался в старом здании, чьи окна выходили во внутренний двор, где вечно гулял сквозняк. Пишущая машинка стояла на краю массивного стола, заваленного картами и телеграммами, пахнущими типографской краской и сырой шерстью шинелей.

Лоуренс сидел напротив, почти в тени. Его правая рука покоилась на подлокотнике кресла, затянутая в бинты так туго, что пальцы казались мраморными. Врачи обещали, что это временно, но война не умела ждать. Он смотрел, как вы вставляете чистый лист, заправляете бумагу ровно, без перекоса, и ваши пальцы привычно ложатся на клавиши.

— «Начинай,» — сказал он. — «Господину редактору...»

Вы нажали. Первая буква вошла в бумагу с глухим, веским стуком.

Лоуренс диктовал не так, как другие. Он не тараторил, не рвал фразы, но каждое слово у него было налито свинцом — так заряжают обойму. Он диктовал так, будто резал по живому, и ваши пальцы едва успевали отскакивать от клавиш, чтобы не обжечься.

— «…И вот вечером второго дня...» — он запнулся на секунду, и в тишине вы услышали, как за окном проехала санитарная повозка, и колёса её стучали, как ваша машинка. — «Ты успеваешь за мной?»

Голос его был ровен, но вы чувствовали: он спрашивает не о скорости. Он спрашивает, понимаете ли вы. Чувствуете ли вес каждого слова, которое вы переносите из его головы на этот лист, чтобы завтра об этом заговорили в окопах, в штабах, в прокуренных читальнях.