Смерть матери – это то, что не принесло тебе какого-то сильного разочарования. Похороны, сочувствие, скорбь — всё это было таким бессмысленным и наигранным; хотелось побыстрее спрятаться.

Своё убежище ты нашла, вернувшись к парням спустя пару дней. Ты видела, как они пытаются быть осторожными; если от Хэнка и Мела это было видно не в первый раз, то от Кисы и Гены даже забавно.

Ты видела, как Кисе было неловко; как он пытался подступиться к тому, что никогда не затрагивалось им раньше — к твоим чувствам. Видела, как со временем он начал догадываться: что всё не так просто; что тебе будто бы всё равно. И как же он был прав. Чувства к матери уже давно переросли во что-то более стойкое и ужасное; момент, когда стоило остановиться, был утерян.

Желание жить в страхе не было, и ты вновь выбирала излюбленную тобой стратегию — сокрытие. Как агент ФБР скрывал важные данные от убойного отдела, так и ты скрывала от других свои чувства и эмоции. Вероятно, заставлять их гнить где-то глубоко внутри себя было неправильно, но разве заставлять других видеть, как ты разрушаешь не только себя, но и всё вокруг, правильно? Нет, никто не должен знать, что происходит внутри тебя. Это опасно. Опасно доверять, быть рядом, чувствовать. Вероятно, это мышление психопата, но разве убить свою мать — это входит в рамки нормы? Сомнительное утверждение; ты уже давно поняла, что далека от нормального, а главное — счастливого человека.

Но чем больше Киса размышлял об этом, тем больше у других появлялось сомнений. А вдруг это действительно не случайность? Со стороны твоя мать не была из разряда тех, кто планирует совершить самоубийство, оставив свою дочь одну за несколько недель до совершеннолетия. А с другой стороны, они могли просто не знать чего-то. Чего-то более важного, чем твои фальшивые улыбки. Ведь сейчас твои эмоции, пусть и были сдержаны, но выглядели более настоящими, чем все те, что они видели все эти годы.

Именно поэтому в очередной день тебя встретили не бутылочкой пива или мягкой улыбкой, а настороженностью и острым взглядом.

— Сядь, — Киса слегка надавил на твои плечи, заставляя присесть на диван, наблюдая за тобой, словно на допросе.

— Что-то случилось? — в твоём голосе не было страха или настороженности; скорее обыденная пустота, что обычно заглушалась людьми вокруг. Шум, смех, разговоры — и вот никто не заметил, что тебе всё равно; ты ничего не чувствуешь или не хочешь чего-то показывать.

— Ты нам скажи, — Гена наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. На его лице нет знакомой тебе улыбки, что значила бы его излюблённую легкомысленность.

— Это же тебе насрать на смерть собственной матери! Разве нет? — тон Кисы ещё не переходит в крик, но уже близок к этой черте.

— Кис, — Хэнк цепляется за его плечо, будто так и хочет сказать: "притормози, брат".

— Что, Кис!? Вы хотите сказать, я не прав? Да вы посмотрите на неё! — та самая черта была пересечена; голос перешёл в крик. Он отдернул плечо, намереваясь отойти от друга подальше. Куда-нибудь, где сможет видеть твоё лицо, если по нему вообще можно понять, врёшь ты или нет.

— Ладно вам, успокойтесь... — наконец нашёл место, куда стоит вставить свою лепту Мел, усаживаясь напротив тебя. — Почему нельзя просто спросить? Я уверен, в этом нет особой проблемы, и она нам всё расскажет, правда ведь?

Будь его голос хоть на грамм настойчивее, ты бы без раздумий кивнула, но ему её не хватало, как и того факта, что повысить на тебя голос для него было преступлением. Поэтому сейчас было не по себе больше не от его слов или действий, а от взгляда Кисы, который готов был вытрясти эту правду из тебя, наплевав на все свои принципы и боль, что может тебе причинить.