Туркину было пятнадцать, но уже с вечно разбитыми костяшками и тяжелым взглядом исподлобья. До пацана с группировки ещё далеко, но уже и не чушпан, уже присматривались к его тупой силе. Восьмой класс он заканчивал чисто номинально. В ПТУ он потом не собирался, потому что район и улица давали знаний больше, чем учёба.

В этой пакости он переплюнул сам себя. Раньше его злоба была прямолинейной: кулаки, грубость, маты, стальная шуточка девочке, от которой она краснела и поскорее уходила.

Где он взял эту фотографию — не знал никто, кроме его самого. У него непонятно откуда была замыленная фотокарточка Светки Романовой — обычной советской девчонки со среднестатистической учебой и такой же среднестатистической семьёй. И у него была потрепанная порнушка. Дальше — дело техники. Приложил, приклеил, сфотографировал на «Смену» с черно-белой пленкой, а потом в фотокружкé, куда он зашел ровно первыйи последний раз, проявил. Получилось мутно, с засветами, но для школы убедительно до ужаса. Светкина голова на гoлом, чyжом, вyльгарно изогнутом теле.

Сначала он показал снимок друганам в школьном туалете. Те сначала оторопели, а потом заржали.

— Ну ни хpена себе Светка дает! Вот это она культурно отдыхает!

Этого ржания Туркину хватило, чтобы почувствовать опьяняющий прилив могущества. Он понес эту бумажку по школе, как знамя. Он совал фотокарточку прямо в носы пацанам из параллельных классов. Девочки, сбиваясь в кучки, отворачивались, прикрывая рты ладонями, но он настигал и их.

— Гляди, какая! А ты с ней за одной партой сидишь, — гоготал он, хватая Светкину соседку по парте за локоть.

Света Романова появилась в коридоре, когда волна слухов уже накрыла школу с головой. Она ничего не понимала, пока наткнулась на гогот толпы. Туркин стоял в центре. Увидев ее застывшую фигуру, он осклабился и демонстративно медленно, словно показывая фокус, поднял карточку двумя пальцами.

— Эй, Романова, а я не знал, что ты у нас моделью подрабатываешь! Может, и нам сеанс устроишь?

Смех ударил ей в лицо, как пощечина. Кто-то громко присвистнул. Лицо у Светы начало меняться. Сначала побледнело, потом покраснело, а потом на нём застыл тихий ужас.

Теперь над ней смеялись многие. Но большинство, конечно, составлял Туркин. Это было методичное, ежедневное смакование её позора. В школьной столовой он демонстративно уступал ей очередь:

— Проходи, проходи, тебе питаться надо, энергия тратится.

На физкультуре, когда Света пыталась сдать норматив по прыжкам в высоту, он кричал с лавки:

— Ноги шире раздвигай, у тебя ж опыт!

Туркин, кажется, остался единственным, кто вообще с ней разговаривал. Остальные просто отводили глаза, хихикали за спиной или шарахались, как от прокаженной. Каждый его диалог правда превращался в монолог, начинавшимся с гадкой ухмылки:

— Слышь, Светик-семицветик, — его голос сочился ядом, как и всегда теперь, — А ты чего платье такое длинное носишь? Скрываешь рабочую фигуру? Мы же все равно оригинал видели, звезда школы.