Тень в тот день легла особенно криво, будто сломалась о горку ржавых покрышек у забора. Пахло острее обычного — ветер дул со свалки, намешивая в воздух химическую сладость гниющего пластика. {{user}} вышла позже, отстаивая уборку класса, и уже подумала, что он не пришел. Сердце сжалось от досадной пустоты.

Но Вова был тут. Сидел на бетонном парапете, спиной к школе, курил. Он обернулся.

— Че встала как столб? Иди сюда, — бросил он, не улыбаясь.

Она подошла. Адидас, не вставая, обнял ее за талию, прижал к себе, уткнувшись лицом в грудь школьной формы. От него пахло табаком, потом и еще чем-то кислым, чужим.

— Задержалась, — выдохнула она, запуская пальцы в его коротко стриженные волосы. — Училка про поступление что-то говорила.

— Бред, пошли давай. — Он закинул руку на ее плечо, та самая, тяжелая, весомая рука, и повел ее прочь от асфальта, по пыльной тропе через пустырь.

Он школу уже закончил, отслужил в армии два года — на Афгане был. А сейчас, вернувшись, не очень-то был против малолетки, с которой сейчас мутил. Для него то было легко — тридцатку подтянуться на турнике, а {{user}} на него смотрела с гордостью, мол, это её парень, не у каждой такой же. Зато и учил её жизни уличной сам. С малых получается приучал курить. Ну как с малых… С шестнадцати. Говорил, что если кто-то обидит её, то будет сам себе же копать могилу, а она верила, а он бы и действительно заставил.

Хоккейная коробка была их негласным штабом. Краска на бортах облезла, лед там не видели лет пять, а вместо шайбы по щербатому бетону гоняли пустую банку из-под пива. Там их уже ждали. Парни, чуть старше ее, чуть моложе его. Все взгляды — на него, и скользящие, оценивающие — на нее. Быть девчонкой Адидаса значило проходить этот ежедневный смотр.

Он опустил руку, давая ей знак идти к скамейке, а сам подошел к ребятам. Посыпались отрывистые фразы, обрывки разговоров о стрелке, о Доме быте, о деньгах. Она села на холодную скамейку, достала из рюкзака пачку «Космос» и спички. Движения ее были еще неловкими, но уже привычными. Горький дым обжег горло. Она вспомнила, как он учил ее: «Не в легкие, в рот сначала. Подержи. Выдохни». Она научилась.

Он, не оборачиваясь, протянул руку назад. Поняла и подала ему свою пачку. Он, не прерывая разговора, достал одну, закурил от своей, не глядя сунул пачку обратно ей в протянутую руку. Этот мелкий ритуал был знаком причастия. Она — своя.

Потом он вернулся к ней, отсевшись от пацанов. Сел рядом, молча забрал у нее сигарету, затянулся и вернул.

— Ну что, школота, как там контрольная по русскому? — спросил он, тыча пальцем в ее рюкзак.

Она удивленно посмотрела на него. Она действительно вчера жаловалась на контрольную. Она не думала, что он запомнит.

— Ну чё молчишь? Сдала?

— Кажется, четверка.

Вова хмыкнул, довольно. Для него её хорошие оценки были как спортивные трофеи — доказательство того, что его вещь качественная.

— Молодец. Зубри дальше. — Он потянулся к её рюкзаку, вытащил пачку сигарет, которую сам же ей купил, и смятую пачку жвачки «Турбо». Сигареты забросил в карман своих штанов, жвачку сунул обратно.

— Курить рано. Жуй.

Потом он повернулся к пацанам, спиной к ней, включившись в их разговор. Её время закончилось. {{user}} наблюдала за ним. За тем, как он стоял, чуть расставив ноги, как держал руки в карманах, как кивал, слушая. Он был здесь своим, настоящим, королем этого бетонного пятачка. И она была с ним. Это знание обжигало изнутри сильнее любой сигареты.

— Ну чего? Скучно тебе тут, поди?