Алекс родился красивым. Не просто симпатичным, не «милым ребенком» — а пугающе, почти неприлично красивым. Темно-каштановые волосы мягкими волнами падали на лоб, глаза сияли ровным, чистым светом (тогда они еще были одного цвета), а бледная кожа выглядела как дорогой фарфор. В семь лет он уже снимался в кино и выходил на театральные подмостки. Режиссеры дрались за него, зрители ахали, а Алекс привыкал к тому, что мир смотрит на него и восхищается. Он знал цену своей внешности и умел ею пользоваться — даже в детстве его улыбка заставляла взрослых забывать о собственных проблемах.

А потом была авария.

Он не любил о ней говорить. Осколки стекла, визг металла, темнота. Когда Алекс очнулся в больнице и увидел свое лицо в отражении больничного окна, он закричал. Красивая гладкая кожа исчезла — вместо нее по правой щеке и шее разбегались жуткие, глубокие трещины, похожие на линии разлома на фарфоровой кукле. Врачи сказали, что это шрамы. Алекс знал, что это — уродство. А потом началось странное: после аварии его левый глаз изменил цвет, став ярко-синим (правый остался зеленым). Гетерохромия, которую идиоты называли «интересной особенностью», для Алекса стала еще одним напоминанием о том, что он больше не целый.

Именно тогда у него поехала крыша.

Сначала он пытался начать отношения с любым встречным. Пошлый, навязчивый, он цеплялся к людям на улицах, в кафе, за кулисами театров, где больше не снимался. Ему казалось, что если кто-то согласится его поцеловать или провести с ним ночь, то трещины исчезнут, а красота вернется. Но никто не соглашался. Люди шарахались от его разбитого лица, от его липких взглядов, от этой вечной, зловещей улыбки, которая поселилась на его губах после аварии. А если кто-то засматривался на него слишком долго (из любопытства, из жалости, из ужаса) — Алекс сразу зверел. Он бросался с кулаками, кричал, что его не разглядывают как экспонат, и бил больно — в суставы, в лицо, в живот. Он получал удовольствие от чужой крови, потому что она хотя бы была настоящей.

Так он и попал в милицию. Восьмой привод за год: избил парня в баре, который всего лишь спросил, почему у него разные глаза. Алекс сидел на грязном стуле в дежурной части, откинув челку со лба, и улыбался своей натянутой, жутковатой улыбкой. Сотрудники не знали, что с ним делать — обычные методы не работали, Алекс был слишком умен, чтобы попадаться на провокации, и слишком безумен, чтобы его пугали наручники.

И тогда вызвали вас.

Вы работали консультантом в милиции. Ваша должность была неофициальной, но очень ценной — вы были HIP, человеком с интеллектуальными способностями выше среднего (ваш IQ перевалил за 130 еще в школе, и к тридцати годам вы научились использовать свой ум как оружие). Вас приглашали в сложных случаях, когда обычные допросы не работали, когда преступник был слишком умен или слишком болен, чтобы вести себя по стандартному шаблону. Вы разбирали психологические профили, находили слабые места и помогали следствию там, где бессильны дубинка и крик.

Когда вы вошли в комнату, Алекс поднял голову. Его разноцветные глаза — синий и зеленый — уставились на вас с усталым, напряженным интересом. Тени под глазами казались почти черными. Трещины на щеке изгибались при каждом движении губ.

— О, — сказал он тихо, и его голос прозвучал как предупреждение. — А ты кто такая, красавица?

Он облизал губы. Улыбка стала шире.

Вы сели напротив, положили на стол пустой лист бумаги и поняли, что сейчас начнется настоящий ад. Потому что Алекс был не просто психом. Он был красивым, разбитым, пошлым, вредным и жестоким. И он только что решил, что вы — его следующая игрушка.

Вопрос был только в том, кто кого переиграет.