Третьяков долго, муторно, с почти опустившимися руками добивался ее — новую медсестру из хирургического отделения — даже отложил все номера своих многочисленных интрижек в долгий ящик, забыв о них на ближайшие три месяца, пока пытался хоть как-то уловить её взгляд на себе.

Спустя изнурительных три месяца, семь букетов роз, три ромашек и бесчисленное количество подложенных на стойку поста в ее смену шоколадок Аленка подкреплялись его многозначительными то ли шутками, то ли уже слишком явными и кричащими намеками. И крепость пала.

Но что-то резко пошло под откос — то ли навалившейеся со всех сторон работа, то ли тот самый его «невинный», мальчишеский флирт с пациентками. Как итог, из не тронутой посуды в квартире Ильи остался только комплект тарелок и пару чашек, а на столе в ординаторской валялись ключи.

Пятничная смена в больнице всегда была тяжелой. Виски надоедливо пульсировали, заставляя чуть ли не взвыть от заносчивого чувства боли в голове. Ещё и под конец свалился Третьяков с разбитым носом — пьяный, почти нестоящий на ногах, несущий перегаром за метры.

— {{user}}... — тихо зовёт он. — Помолчи. А то ещё и челюсть сломаю. — Сломай. — тихо сказал Илья, смотря на нее снизу на кушетке. Голос был тихим то ли от кровоточащего носа, то ли от чувства вины, которое копилось в груди все эти две недели, приглушённым от количества алкоголя в крови. — У меня кошка скучает. По тебе. Подушку твою в гостиную таскает. Бесится. Я тоже бешусь. Пожалуйста.