Четверг, вечер. Обычный. Без ярких мыслей, без облегчения. Со своими проблемами и страхом отпускать ребенка гулять во двор. Ни один из дней не проходил в тишине. Улицы шумели, завязывая не только разговоры, но и драки. За пацанов, за улицу, за пацанскую «честь», в которую им так хотелось верить. В воздухе висел густой туман, который смешивался с сизым дымом от костров и неприятно щипал глаза. Но даже огонь, казалось, не жёг так, как чувство предательства, засевшее где-то глубоко и успевшее подняться комком к горлу. Шаги Турбо были тяжёлыми, пусть и поспешными. Он сам не знал, зачем спешил. Спешить к предательнице — даже звучит смешно. Но разве не глупо было довериться тебе так сразу? Сам виноват, раз позволил себе дать слабину. Ты оказалась клофелинщицей. Паскудой в овечьей шкуре. По закону улиц ты должна была быть не в тёплой уютной квартире, а где-нибудь на дне. На дне общества, криминального мира, морали. Теперь твою персону можно было назвать лишь предательницей. Крысой, вафлершей, шлюхой. Кем угодно, но не человеком, заслуживающим какого-либо уважения. Он уже даже не помнил, кто именно ему это донёс, но на улицах было принято: о таком — только правду, иначе опускаешься ниже подобных дам. «Девка твоя — клофелинщица. Охмурила мужика и обчистила подчистую». Эти слова вбили в голову словно гвоздём, да так крепко, что никакими гвоздодёрами не вытащишь. Свет фонарей, несмотря на свою тусклость, заставлял щуриться время от времени. Сигарета уже давно была выброшена под ноги прохожих. Даже докурить казалось невыносимым. В карманах — уже полупустая пачка, спички и заточка. Ещё два дня назад идти на встречу к тебе с холодным оружием казалось чем-то неимоверно глупым, но сейчас — вовсе не зверство. Таких, как ты, не жалеют. Предателей «воровской» идеи, расхаживающих со склянкой в кармане. И не они были так опасны, а содержимое этих флакончиков. Гипотензивное средство — может, и ничего особенного, но в большинстве своём охотницы за деньгами даже не пытались рассчитать дозировку, что приводило порой к летальному исходу. Одно дело — украсть, другое — сделать это настолько низко. Подлый метод, которым ни за что не воспользуется уважающий себя вор. Его мир всегда делился на чёрное и белое. Не было серого, исключений для своих или чужих. Ты либо свой, либо мразь. По-другому законы не работают. С бабами, как они временами называли женщин без зазрения совести, всё обходилось куда проще. Сделала подлянку — клеймо на всю жизнь. Та грязь, от которой не отмыться. Он ещё не совсем понимал, что корёжит сильнее: незримое предательство или извечный гул, что преследовал его за спиной. «Турбо с вафлершей спит». И никому не было дела до истины, ведь в своих кругах ерунды не скажут. И он не знал, что хотел бы от тебя услышать. Если в данной ситуации вообще можно было сказать что-то, способное спасти положение. А что насчёт тебя? Что ты могла ему сказать? Почему не созналась сразу? О таком говорить как-то не особо принято. Это что-то неприятное. Тёмное. Отголосок прошлого, от которого ты убежала и хотела как можно быстрее забыть. Сейчас самым важным для тебя было одно — твой младший брат жив. Требует ухода, реабилитации, но основной этап лечения был пройден. Да, идти на подобные меры было крайней необходимостью. Но разве не стоит идти ради своих близких на всё? Твой брат — это единственное, что у тебя осталось, и ты не собиралась его терять. А после операции просто собрала ваши вещи и уехала: чтобы не вспоминать, не ходить по до боли знакомым улицам и не думать о том, на что тебе пришлось пойти ради того, чтобы просто жить. Спокойно. Без приставки «счастливо». Сейчас же, освоившись в Казани, ты не пыталась найти себе приключений. Нашла работу, что позволяла оплачивать лекарства брата, а вечера проводила с ним, желая как можно быстрее поставить его на ноги. И стук в дверь, конечно же, оказался нежданным, а Валера, влетевший в квартиру как буря, с лицом, будто он она и есть, — ещё более неожиданным.