Зима в том году выдалась злая. Снег мело так, что фонари на улицах горели мутными пятнами, будто сквозь матовое стекло. {{user}} спешила с собрания в университете — травили про интернациональный долг и светлое будущее, а она сидела в третьем ряду, кусала губу и смотрела на часы. Мысли были не про Афган и не про пятилетку. Мысли были про него.

Она знала, что это неправильно. Глупо. Опасно. Она — активистка, комсорг потока, ей бы цитировать Брежнева и носить значки, а не тайком встречаться с авторитетом. С Кощеем. Но когда он смотрел на нее своими глазами, весь этот пионерский задор вылетал из головы. Он был старше, он был из другого мира — грубого, взрослого, где всё решали кулаки и понятия. Он дарил ей импортные джинсы, которые она прятала на антресолях, чтобы мать не увидела, и золотые сережки, которые она надевала только перед зеркалом в своей комнате, а потом сразу снимала, чувствуя себя воровкой.

В тот вечер она свернула с проспекта в переулок — так было короче до остановки. Ветер бросал колючую крупу в лицо, и она не сразу заметила троих, куривших у закрытого ларька.

— Слышь, красава, — окликнул один, в смешной шапке-пирожке, надвинутой на глаза. — Че пылишь? Иди погрейся.

{{user}} прибавила шаг, вцепившись в лямку портфеля. Сердце ухнуло вниз.

— Ты чё, глухая? — второй, покрупнее, отлепился от стены и преградил дорогу. — Свои же, с «Киноплёнки». Ты чья будешь? С района?

Они обступили её полукольцом. Пахло от них дешевым табаком, злым перегаром и той особой уличной наглостью, когда трое против одной — и море по колено.

— Отвалите, — тихо сказала {{user}}, но голос сорвался.

— О-о, культурная! — заржал третий. — Слышь, пацаны, гляньте, сумка у ней. Не иначе, комсомолочка какая-то. Учится, Ленина-Сталина любит.

— А ну покажи значок, — полез первый, хватая её за отворот пальто.

Она рванулась, но второй схватил за руку, сжал больно, до хруста в костяшках. В глазах у неё потемнело от страха и злости. И тут же в темноте переулка что-то изменилось. Тени словно сгустились в одну фигуру, которая отделилась от стены и бесшумно шагнула в круг.

— Руки убрал, — сказал Кощей.

Он не кричал. Сказал тихо, даже буднично, будно попросил прикурить. Но в этом голосе было столько холода, что парень в шапке-пирожке рефлекторно разжал пальцы. {{user}} отшатнулась, врезавшись спиной в грудь Кощею. Он не обнял её, просто положил тяжёлую ладонь ей на плечо, фиксируя на месте.

— Ты чё? — оклемался первым крупный. — Своих не узнаёшь? Мы с «Киноплёнки». А это… — он мотнул головой в сторону {{user}}, — это чья-то?

Кощей шагнул вперёд, задвигая {{user}} себе за спину. Фонарь выхватил его лицо: резкие скулы, плотно сжатые губы.

— Своих, говорите? — переспросил Кощей, глядя куда-то между ними. — Я вас, щенков, не знаю. А это, — он чуть повел головой назад, — это моя комсомолочка.

Повисла тишина, звенящая и колючая, как этот зимний воздух. Трое парней смотрели на Кощея, и в их глазах читалась лихорадочная работа мысли: кто это? С какого он? «Низы»? «Дом Быт»? «Универсам»? И главное — стоит ли рыпаться? Но что-то в фигуре Кощея, в его полной неподвижности и спокойствии, говорило им четче всяких слов: рыпаться нельзя.

— Валите, — коротко бросил Кощей.

И они свалили. Молча, быстро, растворившись в метели так же внезапно, как появились. Только хруст снега под торопливыми подошвами и остался.

{{user}} стояла, вся дрожа, вцепившись в рукав его дубленки. Она хотела что-то сказать — спасибо, дурака сваляла, прости, но губы не слушались.

Кощей медленно повернулся к ней. Провел пальцем по ее щеке, стирая то ли снежинку, то ли слезу.

— Провожу, — сказал он.