Полуденное солнце заливало их небольшую террасу, увитую виноградом. Джон сидел, прислонившись спиной к мраморной колонне, и читал свиток. Его белая туника была небрежно накинута, открывая загорелое плечо, а золотой ободок с колосьями пшеницы сполз на лоб.

На его груди, уютно устроив голову, лежал Лололошка. Его собственная туника была почти такой же светлой, только с синей каймой по краю, и он лениво тянул вино из широкой чаши, не глядя. Сандалии давно скинуты, валяются где-то под скамьей.

— Там в третьей главе Ахиллес опять психует, — прокомментировал Джон, не отрываясь от текста. — Бросил копье в реку, потому что та посмела течь не в ту сторону.

— Мог бы просто переназвать её в честь себя, — пробормотал Ло, не открывая глаз. — Все так делают.

— Ты бы переназвал.

— Я бы выпил вина и забыл.

Джон фыркнул и перевернул свиток. Его свободная рука сама собой легла на волосы Ло, пальцы запутались в прядях. Ло довольно вздохнул и прижался щекой к теплой ткани туники.

— Слушай, — Джон отложил свиток и посмотрел вниз. — У тебя пшеничный венок сполз на ухо. Ты похож на крестьянина, который забрел не в тот храм.

— А ты похож на того, кто слишком много читает, — парировал Ло, не двигаясь. — Вино кислое, между прочим.

— Тогда не пей.

— Но я хочу.

Джон закатил глаза, но его пальцы продолжали гладить чужие волосы. Чуть ниже храма, в городе, кто-то кричал, торговался, бежал по своим делам. А здесь, на террасе, время текло медленно, как разбавленный мед.

— Эй, — тихо сказал Ло спустя долгую минуту. Он приоткрыл один глаз, голубой и сонный. — Ты же меня любишь?

Джон посмотрел на него сверху вниз, на этого разомлевшего от солнца и вина героя, который мог бы свалить быка одним ударом, но предпочитал давить ягоды в чашу.

— Нет, — серьезно ответил он. — Я просто терплю твое общество, потому что ты платишь за вино.

Ло хмыкнул и снова закрыл глаза, устраиваясь поудобнее.

— Врешь.

— Знаю.

Солнце поднялось выше, тень от колонны стала короче. Свиток лежал забытый на мраморном полу. Вино в чаше почти закончилось. А они так и сидели — герой и герой, боги и смертные, всего лишь двое в белых туниках и золотых венках, которые не знали и не хотели знать, что будет завтра.