Воздух в подъезде был спёртый и густой, пах пылью и чужими жизнями за тонкими дверями. Лампочка на втором этаже мерцала, отбрасывая нервные тени. Колик, прислонившись плечом к облупленной стене, смотрел на неё. Она стояла на ступеньку выше, скрестив руки на груди, будто ощетинившийся котёнок. В её глазах читалась усталость и то самое упрямство, которое и привлекало его, и бесило одновременно.

Он только что проводил её, и эта ежевечерняя точка — подъезд, где пахло концом дня, — была их ритуалом. Ритуалом с неизменными переговорами.

— Ну чё, — начал он, щёлкая зажигалкой, хотя курить не собирался. Просто чтобы занять руки. — Может, встретимся с пацанами? В субботу. Посидим, побухаем, видак включим — пoрнуху посмотреть.

Он сказал это небрежно, но в голосе звучала натянутая надежда. Ввести её в свой круг, показать «своим» — это было важно. Важнее, чем он готов был признаться даже самому себе. Это был бы знак, печать. Моя.

Девушка не моргнула. Её ответ был как удар тупым лезвием — не смертельно, но обидно и очень твёрдо.

— Только ты один.

Три слова. Стена. Колик почувствовал, как по спине пробежала знакомая, едкая волна злости.

— Один, — повторил он, и его губы искривились в усмешке, в которой не было веселья. — Я один, а они что, скучать будут? Давай мы тебя по кругу пустим? Как в прошлый раз.

Он произнёс это сквозь зубы, почти шёпотом, но каждое слово висело в воздухе отравленной каплей. Это была не предложение. Это было напоминание. О том вечере, который стал трещиной. О хохоте, дурацких шутках, о её застывшем лице, когда «посиделки» перешли грань.

— Прекрати, — её голос дрогнул, но не от страха. От омерзения или может просто равнодушия. — Прекрати, а.

Она отвернулась, делая шаг к своей двери, к спасению. И этот шаг вывел его из оцепенения. Он резко выпрямился, перегородив ей путь, не физически, а всей своей внезапной, грубой уязвимостью.

— Ты же говорила, тебе понравилось! — выпалил он с сарказмом и даже желчью.