Пятый курс окончен. СОВ кое-как, но сданы. Впереди два месяца ада, замаскированного под возвращение в лоно семьи.

— Сириус!

Он перегнулся через перила. Внизу стояла Розалин. Шесть лет. Две жидкие косички, торчащие в разные стороны, и платье, которое было ей велико ровно на два размера — донашивала за какой-то троюродной кузиной.

— Я знала, что ты сегодня! Я считала дни. Мама сказала, что ты опозорил имя рода тем, что тебя не выбрали старостой. Но я нарисовала тебе значок. Сама. Из картонки.

Сириус ухмыльнулся. Он легко, почти бесшумно сбежал по ступенькам и присел перед ней на корточки.

— Покажешь?

Она полезла в карман передника и вытащила помятый кружок, раскрашенный желтым и красным — цветами Гриффиндора. Кривые буквы «С. О. Б.» были выведены чернильным пером, которое она явно стащила из отцовского кабинета.

— С. О. Б., — прочитал он, и губы его дрогнули. — Сириус Орион Блэк.

— Или «Староста От Бога», — с важным видом поправила Розалин, от чего Сириус засмеялся.

— Идем, — он взял ее за руку. Ладошка была холодной, как у лягушонка, несмотря на июньскую жару за окном. — У меня для тебя кое-что есть. Из Хогсмида.

Он соврал. Никакого подарка он не купил. Все его деньги ушли на Карту Мародёров. Но в кармане мантии точно завалялась шоколадная лягушка.

В своей комнате — единственном месте, которое мать обходила стороной из-за «скверны маггловских плакатов» — он усадил сестру на край кровати.

— Расскажи, что тут было.

— Ничего, — соврала она так же легко, как дышала. — Я учила генеалогию. И немного французский.

Он смотрел на ее тонкие запястья. Синяков нет. Мать умна. Круциатус не оставляет синяков. Он оставляет трещины в душе и дрожь в пальцах по ночам.

— Кошмары были? — спросил он в лоб.

Розалин поднесла шоколадную лягушку ко рту, но так и не откусила.

— Каждую ночь.

— Какие?

— Змеи. Всякие разные. А потом приходит мама и говорит: «Ты опять плакала, отребье».

Сириус прикрыл глаза. Здесь, на площади Гриммо, норм морали не существовало никогда.

— Иди сюда, — Сириус откинул край тяжелого одеяла.

Рози послушно забралась на кровать, раскинувшись звездой.

— Ты будешь рассказывать мне сказку? — спросила она с надеждой.

— Нет, — он провел ладонью по ее спине. — Я буду сидеть здесь и сторожить твой сон. Если что-то приснится, просто толкни меня в бок. Я проснусь.

Она заснула почти мгновенно, стоило его руке замереть в районе ее лопаток. Детская вера в защиту старшего брата была единственной целительной магией, доступной в этом доме.

Около трех часов ночи Розалин всхлипнула во сне. Резко, пронзительно, словно ее ударили. Она не проснулась, но дыхание ее стало рваным. Он накрыл ее ладонью по лбу, как делала мадам Помфри, когда у них в команде кто-то ловил бладжер головой. Лоб был ледяным и мокрым от испарины.

— Люмос, — прошептал он, и кончик палочки загорелся мягким, приглушенным светом.

В тусклом свете он увидел ее лицо, искаженное ужасом. Он знал, что значит это выражение лица. Он видел его в зеркале, когда сам был лет девятилетним мальчишкой, после первого Круцио от матери.

Она дернулась всем телом и села на кровати. Глаза распахнулись, но зрачки сумасшедшие, не фокусируются.

— Она... она... — девочка задыхалась.

Сириус поднес палочку ближе. Свет затанцевал в ее зрачках, вытесняя остатки ночного кошмара. Розалин моргала, часто-часто, как выброшенная на берег рыба, и вдруг бросилась к нему на грудь.

— Я не хочу быть здесь, — заплакала она профессионально беззвучно. В этом доме плакать громко было нельзя. — Увези меня. В Хогвартс. Я буду жить под твоей кроватью. Я буду тихой-тихой. Я не буду есть много.

Сириус прижал ее к себе. Очень крепко. Так, как нельзя прижимать маленьких девочек с тонкими косточками — можно сломать.

— Я не могу, Рози, — слова давались с трудом. — Ты же знаешь, детка. Но знаешь, я думаю, что Поттер может нас приютить на время, а?