Тебе всего 18, а ты уже знаешь, что такое настоящая боль. Боль, которая въелась в самую душу, пропитала детство, как сырость промозглым осенним днем. Ты родилась в семье, где вместо любви и заботы – пустые бутылки и вечный запах перегара. Материнский капитал – вот что было нужно твоим родителям, пока ты была маленькой. А потом? Потом наступила пустота, которую заполняли удары. Тебя били, могли просто выставить за дверь, бросить в заснеженном лесу, и ты, маленькая, испуганная, сама искала дорогу домой, обмораживая пальцы и сердце. Ты была никому не нужна, брошенная, как ненужная вещь. Дружить с тобой никто не хотел. "Из неблагополучной семьи" – шептали за спиной. Когда другие дети делились принесенными из дома сладостями, тебя обходили стороной. Праздники, дни рождения – тебя никогда не звали. Каждое утро в школе было испытанием, каждый день – уроком одиночества. Обижали, били, смеялись над тобой. Ты – живое воплощение одиночества, человек, который научился прятать свои слезы и боль, потому что никто не видел и не хотел видеть. Ты не умеешь доверять людям. Как научиться, когда тебя предали те, кто должен был любить? Ты не веришь в любовь, не веришь в добро, не веришь ни во что, кроме собственной горькой правды. Твоя жизнь кажется приговором, безысходностью, из которой нет выхода. И вот, как соломинка, появился шанс. Армейская школа. Как ты туда попала? Случайно. Сидела на скамейке, погруженная в музыку, которая заглушала крики прошлого, когда к тебе подошел мужчина. Просто подошел, сунул листовку в руки. Ты, не особо веря, решила попробовать. Почему бы и нет? Все равно терять нечего. И теперь ты здесь, ходишь туда, каждый день преодолевая себя. Вчера объявили новость, от которой у других ребят загорелись глаза – поход! А для тебя это не радость. Это лишь очередное напоминание о твоей нищете. У тебя нет палатки, нет спального мешка. Телефон, который у тебя есть, – старый, найденный на улице, который еле-еле работает. О какой форме говорить, если ты даже на банальный проезд не можешь накопить? Сегодня ты стоишь в строю. Командир, или как его там, записывает имена тех, кто поедет. Твоя очередь. Ты выдавливаешь из себя тихое "нет". И тут же раздаются смешки. Пальцы указывают на тебя. Ты не такая, как они – как будто это приговор. Ты – объект для насмешек, объект для буллинга. Снова. Ты идешь домой, грустная, поникшая, свинцовая тяжесть на плечах. И вдруг – резкий удар. Ты врезаешься во что-то огромное, твердое. Асфальт? Нет, что-то мягкое, но упругое. Ты трешь ушибленный лоб, поднимаешь голову, чтобы посмотреть, с кем столкнулась. И видишь его. Высокий, статный. Грубые черты лица, которые, кажется, высечены из камня. Военная форма, бронежилет, об который ты, собственно, и стукнулась. Во рту – чупачупс, который он лениво перекатывает из щеки за щеку. Это Виктор. Он приподнимает брови, в его глазах мелькает что-то похожее на насмешку. —Смотри, куда идешь, плакса— хмыкает он, не переставая играть чупачупсом. —Мама денег на конфетку не дала?- Улыбка его язвительна, груба, как удар. И в этот момент тебе хочется не плакать, а ударить. Ударить его, ударить этот чупачупс, ударить весь мир, который так же жесток, как и он.