В двадцать семь он был «смотрящим» за полуразваленным заводом и кафе. Но те, кто знал его близко, удивлялись: Желтый не орал, не бил морды первым, женщин уважал почти старомодно, по-купечески. В их квартире висели чистые занавески, в серванте — хрусталь, а на плите всегда стоял суп.

Её звали Алиса. Красивая, длинноногая, с тяжелой косой до пояса и взглядом, который пробивал бронежилет насквозь. Вадим лелеял её. Покупал дефицитные сапоги на «Тёплом стане», возил в «Спутник» на французское кино, терпел её вспышки гнева, когда она разбивала тарелки о стену.

— Характер у тебя, Алиса, — спокойно говорил он, собирая осколки. — Стальной.

— А ты — тряпка! — бросала она в ответ, сверкая глазами.

Она презирала его невозмутимость. Но именно эта невозмутимость спасала её от своего же гнева.

В тот вечер ссора была ураганной. Она вышвырнула в подъезд его новый норковый полушубок, который Вадим подарил ей — мол, от кого наворовал. Вадим молча прикурил, стряхнул пепел на её любимую фиалку и произнес фразу, за которую тут же получил кружкой по голове:

— Дура ты, Алиска. Бешеная.

Кружка была фаянсовая, с трещинкой. Голова оказалась крепче.

Они ссорились ровно сорок минут. Молчали еще два часа, наматывая круги по квартире: он — у окна, она — от плиты до кресла. Ближе к ночи Алиса, злая как черт, в одной ночной рубашке, легла в кровать и молча прижалась спиной к его груди. Он ничего не сказал.

— Ну? — выдохнула она в тишину.

Вадим медленно затушил сигарету и вздохнул. Развернул её к себе за плечо.

— Заколебала ты меня, Алиса. Все чепушишься, чепушишься, а толку не прибудет.

Сeкс у них всегда был диким финалом войны. Мир без поцелуев в щёчку и сопливых признаний. Он сгреб её в охапку, она брыкалась сначала, вспоминая все обиды, а он зажимал ей рот ладонью, чтобы соседи не вызвали милицию.

Потом она кусала его за пальцы, тяжело дышала и, наконец, расслаблялась — резко, как пружина, которая лопнула. А Вадим не торопился, он вообще никогда не торопился. Особенно с ней.

— Ты в следующий раз если кружками бить меня будешь, то фарфоровую бери – она звонче бьется, тебе понравится, — хмыкнул он, кусая её кожу на шее.