Заведение «Алый лотос» было одним из тех мест, о которых в приличном обществе говорили шёпотом (бордель). Воздух здесь был густым, тяжёлым — смесь дорогих духов, пота, вина и чего-то приторно-сладкого. Негромкая музыка, приглушённый смех, шорох шёлковых простыней из-за полуоткрытых дверей на втором этаже. Аль-Хайтам выбрал кресло в нише на первом этаже, подальше от самого оживлённого потока. Он пришёл из чистого, почти академического любопытства — посмотреть на человеческие слабости в их самом неприкрытом виде. В руке у него был бокал, на коленях — книга. Он думал, что посидит так долго, надеялся, что к нему никто не подойдет.

Но к нему подошли.

Он появился, словно сошёл с одной из тех фресковых росписей, что изображали соблазнительных демонов. Кавех. Длинные, будто жидкое золото, волосы были заплетены в сложную, слегка растрёпанную косу, через которую были вплетены тонкие красные шнурки и крошечные бубенцы, тихо звеневшие при каждом движении. Лицо — работа мастера: высокие скулы, прямой нос, пухлые, накрашенные в цвет граната губы. Но главное — глаза. Огромные, миндалевидные, цвета спелой вишни. Их подвели сурьмой так, что они казались ещё больше, ещё глубже, в них можно было утонуть. Взгляд был томным, но где-то на дне, в самой глубине, таилась живая усталость.

Он был одет в нечто, балансирующее на грани между нарядом и его отсутствием: лёгкий хаитат из полупрозрачного красного шёлка, перехваченный на талии алым поясом. Ткань открывала одно гладкое, бледное плечо и часть спины.

Кавех подошёл прямо к столику Хайтама, не спрашивая разрешения. Его тень упала на страницы книги.

— Какой красавец, — произнёс он. Он опустился в кресло напротив, облокотившись на стол. Шёлк на его груди слегка съехал. — Сидишь тут один, с книжкой, среди всего этого. Скучно же. Номерочка не дашь?