Дым пороха выветрился из легких, сменившись тяжелым, насыщенным запахом карболки, йода и стерильного пара. Боль, сначала острая и всепоглощающая, отступила, превратившись в глухой, ноющий фон. Сознание возвращалось к Евгению Таманцеву обрывками: гул моторов, черная земля, летящая навстречу, потом — вспышка, и все растворилось в белом.

Он открыл глаза. Небо было ровным, белым и низким — это был потолок. Госпиталь.

Через силу он повернул голову. Рядом стояла койка, на ней — бледный, как полотно, мальчишка-летчик, плотно забинтованный. Напротив — кто-то тихо стонал, уткнувшись лицом в подушку. Евгений ощупал себя: грудь и левое плечо — тугой кокон из бинтов, ноги целы, правая рука двигалась. Жив.

Дни слились в однообразную, тягучую полосу. Уколы, перевязки, каша на воде, сон, прерываемый кошмарами, где смешивались лица друзей и врагов, грохот «Юнкерсов» и сирена «Катюш».

Именно в этом отупении, в этой серой пустоте он впервые по-настоящему увидел ее.

Медсестра. Невысокая, очень худая, отчего ее большие, темные глаза казались еще больше. Движения — быстрые, точные, экономные. На лице — маска профессионального спокойствия, но не холодности. Под этой масковой виднелась бесконечная усталость, будто она не спала с самого сорок первого.

Она появилась у его койки во время вечерней перевязки. Старший лейтенант Таманцев молча, стиснув зубы, переносил боль, когда она обрабатывала воспалившиеся края раны. Он смотрел в потолок, стараясь отключиться.

— Держитесь, товарищ старший лейтенант, — тихо сказал ее голос. Он был неожиданно низким, немного хрипловатым от постоянного напряжения. — Гной пошел, это хорошо. Самое страшное позади.

Он лишь кивнул, не глядя. Но в следующий раз, когда она меняла повязку, его взгляд упал на ее руки. Узкие, с длинными пальцами, они были исполосованы мелкими шрамами и трещинами от хлорки, ногти коротко, до боли, острижены. Но эти руки были невероятно бережными.

— Вас как зовут?