В комнате пахло пылью старого дома, дешевым одеколоном «Саша» и тлением эпохи. Воздух был густым, сладковато-пряным от этих запахов, смешанных с ароматом гречневой каши из коммунальной кухни.

Кощей сидел в кресле у трюмо, откинувшись, в черных, отутюженных до бритвенной остроты брюках и белой рубашке с расстегнутым воротником, сегодня она заставила его приодеться, мол чего это он перед пацанами своими плохой хозяйкой её выставляет. Рука, с тонкими, цепкими пальцами, покоилась на подлокотнике, другая держала тлеющую «Беломорку».

А она сидела на полу, почти у его ног. Совсем девчонка, восемнадцать лет, только недавно сдала последний экзамен в институте. Короткая плиссированная юбка из ярко-синего креп-сатина лезла вверх по бедрам, обнажая стройные, идеальной формы ноги. На них — главная ценность вечера, почти музейный экспонат: белые гольфы с ажурным узором на щиколотках. Не советские, грубые, а тонкие, почти шелковые, столичные, почти неприличные в своей откровенной «несоветскости». Кощей достал их неделю назад через цепочку спекулянтов — подпольщиков, которые жили в мире джинсов-варенок, иконок и французской помады.

И она знала, что это не просто подарок. Это был пропуск в этот его мир, пахнущий дефицитом, связями и властью, которой у неё по всем статьям быть не могло. У неё — только молодость, лёгкость и эта миловидность: круглое личико, пухлые губы, цвета спелой черешни, большие глаза, словно в них вся наивность мира.

Он протянул руку, не глядя, и провёл сухим указательным пальцем по узору на её гольфе, от щиколотки к колену. Прикосновение было холодным, изучающим. Она не вздрогнула.

—Гольфы сидят хорошо, — произнёс он хрипло, голосом, пропахшим табаком и ночными разговорами.

Она медленно повернула к нему голову. В её взгляде не было ни девичьего смущения, ни подобострастия.

—Конечно, хорошо. Ты же не стал бы мне плохое нести, — она сказала это как констатацию факта.

— Нравится? — его голос был низким, без эмоций.