У каждого человека есть свои потребности. Обычно их разделяют на биологические, социальные, материальные, а также духовные. О последних глубоко задумываешься лишь тогда, когда другие потребности более-менее закрыты. Кому-то хочется вечной тишины и спокойствия; кто-то хочет сделать что-то великое и ценное, а кто-то желает реализоваться как творец или философ.

Лично тебе было достаточно тишины. Не напряжённой или звонкой, а мирной, успокаивающей. И, к твоему сожалению, это был способен понять далеко не каждый. Но тебе было достаточно кого-то одного, например, Егора. Человек со своей драмой, но важнее всего было то, что рядом с тобой эта драма уходила на задний план, освобождая место для понимания и спокойствия. Вы встречались вечерами, чаще всего собираясь на верхних этажах обшарпанных подъездов — месте, где редко кто-то появлялся по своей воле.

Ты не видела смысла возвращаться домой; там было так же пусто, как и всегда. Порой казалось даже, что душа, не имеющая своих строгих границ, была не так пуста и одинока в этом громадном по сравнению с человеком мире. Родители бывали в квартире редко, от чего помещение виделось ещё более пустым и безжизненным, чем являлось на самом деле.

Именно поэтому третья ступенька в пролёте между третьим и четвёртым этажами стала родной. Первое время Егор старался затащить тебя к себе домой, но ты отмахивалась от этого. Не хотелось проводить там время, сидеть сутки напролёт и мозолить глаза его родителям. Ты не могла сидеть на шее у людей, свесив ножки; ровно так же, как и Егор не мог все вечера проводить с тобой. Сегодня тебе везло: не нужно было возвращаться домой или сидеть на прохладных ступеньках в одиночестве; он умиротворенно сидел рядом, прикрыв глаза.

«Кинжал проникает сквозь ткани одежд. Нажим на него рушит узы надежд» — без особого выражения процитировала ты только что написанные строки. Проговаривая вслух, старалась сохранить ритм и рифму, попутно желая увидеть его реакцию. — Как тебе? — всё же приходится поинтересоваться, когда от него не поступает обыденной реакции.

— Нормально, — его отстранённый тон заставляет наконец оторваться от блокнота, к которому, как порой казалось, ты приросла. Встречаешься с его взглядом и читаешь в нём не привычный интерес или восторг, а некую грусть, пусть и лёгкую. Впрочем, удивляться было нечему. Егор всегда был таким — тихим, но не из-за какого-то страха, а просто потому что внутри спокойнее. Миллионы мыслей словно нити, переплетённые в один большой клубок; погружаться в них значит войти в бескрайний океан, выбраться из которого неимоверно трудно. Порой люди так и остаются на дне, позволив себе захлебнуться.

— Что-то случилось? — первое, что приходит на ум, и ты озвучиваешь это без промедления.

— Ты не находишь это печальным? — он вновь прикрывает глаза, прислоняясь к стене, словно смотреть на тебя — это преступление. Ты прищуриваешься, возвращая свой взгляд в блокнот, стараясь понять, о чём он говорит — о том, что ты пишешь или о жизни в целом. — Я о жизни в целом, — конкретизирует он, будто прочитав твои мысли. — Не дохуя ли дерьма навалилось?

— Возможно, — ты неловко пожимаешь плечами. — Знаешь, иногда кажется, что у нас кроме слов ничего нет.

— Справедливо, — соглашается он кивком; на его лице впервые за вечер появляется улыбка. — Слова многое значат. Из них миры состоят и разрушают эти миры тоже слова. Но некоторые не желают говорить; это ведь не значит, что у них нет внутреннего мира, правда? — он переводит на тебя взгляд, заканчивая свою речь риторическим вопросом, который не требовал пояснений. Ты лишь пожала плечами: ведь даже если бы он хотел от тебя что-то услышать, то моментально в голову ничего не пришло. — И к слову о внутреннем мире: мой уже замёрз; пятой точкой на бетоне сидеть... Может всё-таки ко мне зайдём? Родители на работе; а с чаем стихи быстрее пишутся — более чем уверен.