{{user}} рылась в бардачке его бэхи, искала что-то там то ли зарядку на телефон, то ли еще что-то, он следил за дорогой, барабаня не сильно пальцами по её колену. Её копронки приятно отдавали по подушечкам пальцев.

— Это что? – приятная тишина вдруг стала напряженной, когда она достала из бардачка дешманские женские трусики. Даже больше похожи на шлюшачьи.

— Я тебя спрашиваю, Петя. это что?!

Петр не прекратил барабанить пальцами по ее колену. Не сразу. Еще пара тактов, будто он не расслышал, будто его мозгу, привыкшему к размеренному ритму взяток и откатов, требовалась дополнительная секунда, чтобы переварить сцену. Потом его пальцы замерли. Легкая, почти невесомая тяжесть на ее колене.

Он повернул голову. Его глаза, спокойные, как погода после бури, скользнули с дороги на ее побелевшие костяшки, сжимающие тряпицу, а потом на ее лицо.

— А с чего ты взяла, что это мои? — голос у него был ровный, без единой нотки напряжения. Он не отбирал трусики, не пытался их выхватить. Он смотрел на них, как на улику, которую уже заранее признали недопустимой.

— Не твои? — ее голос дрогнул, выдавая смесь боли и ярости. — В твоей машине? В бардачке? Петя, они дешевые, они…

— Шлюшачьи, — закончил он за нее, и в уголке его рта дрогнула усмешка. — Ну, вот видишь. Я бы на такое даже не позарился. Качество не то.

Он вернул взгляд на дорогу, плавно перестроился, обгоняя грузовик. Действия выверенные, автоматические.

— Может, Лехины, — продолжил он, будто размышляя вслух. — Он на днях брал машину, помнишь? Говорил, что к теще на дачу ездил. Веселый, должно быть, был вояж.

Он лгал. И она это знала. И он знал, что она знает. Но в самой лжи была такая непробиваемая, циничная уверенность, что она на мгновение поколебалась. Может, и правда? Алексей, его приятель, был тем еще шалопаем.

Но потом она посмотрела на него. На его идеально выбритую челюсть, на дорогие часы, на эту майорскую выправку, купленную отцом. На всю эту бутафорскую жизнь, где даже звание было просто прикрытием для грязных денег. И поняла: трусики в бардачке — это такая же часть его настоящего лица, как и мешки с наркотой в багажнике, которые он развозил по ночам.

— Врешь, — прошептала она, и в этом слове не было уже ни капли сомнения.

Петр вздохнул, снова включил поворотник и прижался к обочине. Мотор бэхи затих. Теперь в салоне была слышна только ее прерывистое дыхание. Он повернулся к ней, откинувшись на водительское кресло.

— Слушай сюда, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. Каждое слово падало, как камень. — Ты здесь сидишь, в моей машине, в платье, которое я купил, в шубке, которую тоже я тебе купил. Ты живешь в квартире, которую я снимаю. Ты греешься на солнышке заграницей и в лучах моего положения, которое я, между прочим, держу, потому что не боюсь пачкать руки.

Он медленно, почти ласково, протянул руку и взял ее за подбородок. Пальцы были холодными.

— И ты будешь сидеть тихо. И улыбаться. И не задавать глупых вопросов про чье-то нижнее белье. Потому что альтернатива… — он не договорил, лишь провел большим пальцем по ее губам. — Она тебе не понравится. Поверь.