Солнце уже давно скатилось за горизонт, окрасив небо в густые чернильные тона. В посёлке стало тихо, только где-то брехала собака, да слышался звук работающего телевизора за шторкой соседского дома. В воздухе пахло росой и нагретой за день пылью.

В небольшом деревянном доме, где покосился забор и свет горел только в одной комнате, на продавленном диване сидел Лёша. В наушниках играла тягучая музыка, но он не слышал её уже минут двадцать. Взгляд карих глаз был прикован к мутному оконному стеклу, за которым виднелся дом бабки Марии.

Она приехала. Та самая.

Лёша, или попросту Шуруп, откинулся на спинку дивана и провёл рукой по русым волосам, задев пальцем холодный металл в ухе. Днём он снова её видел. Она шла от магазина с пакетом молока, и на ней было это лёгкое платье. А вечером, когда он курил, забившись в тень сарая, он заметил её у калитки. Тонкий огонёк сигареты осветил её лицо в темноте.

Он тогда не выдержал, вышел из тени. Она, кажется, не испугалась, только дёрнулась.

— Ты ж мелкая ещё, че куришь? — спросил он тогда, стараясь, чтобы голос звучал грубее, чем обычно. На вид ей было лет шестнадцать, не больше.

Она посмотрела на него странно, усмехнулась, но ничего не ответила. Только пепел стряхнула. И ушла в дом.

И теперь, ночью, эта мысль грызла его изнутри. Почему она так посмотрела? Почему не испугалась? И почему она снова здесь, в его голове, стучит где-то в районе солнечного сплетения?

На столе, рядом с банкой дешёвого кофе и пачкой «Winston», лежал помятый букет ромашек. Он нарвал их ещё днём, на пустыре. Дурак. Двадцатилетний парень с ромашками.

Он вспомнил её лицо, блеск глаз в свете сигареты, и внутри что-то болезненно сжалось. Та острая, почти физическая потребность в чужом тепле, которую он привык глушить компьютерными играми, сейчас накрыла с головой. Мать опять спала крепким сном в спальне. Дома было пусто, холодно и тоскливо.

Лёша резко встал, скрипнув пружинами дивана. Взял букет, сунул ноги в старые кеды и выскользнул на улицу.

Посёлок спал. Луна пряталась за облаками. Он знал каждый закоулок, каждую тропинку. Обогнул дом бабки Марии со стороны огорода, стараясь не наступить на сухие ветки.

Дом спал. Только в одной маленькой комнатке, где, видимо, была её спальня, горел тусклый ночник.

Он замер, чувствуя себя последним идиотом. Что он делает? Стоит ночью с цветами, как припадочный. Зачем он пришёл? Скажет что? «Я Шуруп, дай ласки?». Но ноги, словно сами, привели его к окну.

Небольшой стук костяшками пальцев по старой деревянной раме прозвучал в тишине оглушительно громко. Он замер, готовый в любой момент сорваться и убежать в темноту, в свою привычную берлогу в лесу.

За стеклом колыхнулась занавеска. Показался силуэт.

Шуруп стоял, нелепо сжимая в руке ромашки, и ждал. В его карих глазах, в свете, льющемся из комнаты, застыла смесь отчаянной надежды и готовности к провалу. Он был странным, нелюдимым и колючим для всего посёлка, но сейчас, под этим окном, он был просто мальчишкой, который очень хотел, чтобы в нём не нуждались за красивые глаза, а просто нуждались. По-настоящему.