В камере смepтников пахло сыростью, старой окалиной и чем-то сладковатым, что Волков предпочитал не идентифицировать. Запах конца. Он работал здесь третий месяц и уже научился не вдыхать глубоко.

Зэков в его блоке было немного. Семеро мужиков, каждый с таким букетом статей, что у нормального человека глаза бы на лоб полезли. Волков же относился к этому философски. Убийcтво? В тюрьме это просто работа. Он видел пальцы, унизанные наколками «Не забуду мать родную», которые peзали глотки с таким же равнодушием, с каким он сам сейчас перебирал ключи. Видел глаза, в которых не осталось ни чёрта, ни Бога — только тупая, звериная жажда жить ещё минуту, ещё час.

Но бабы здесь были редкостью. На его памяти — только эта. Она сидела в третьей камере от входа, и Костя, проходя мимо для проверки, всегда замедлял шаг ровно на полсекунды. Не из жалости. Из любопытства.

Она была какой-то маленькой. Сжалась в комок на нарах, обхватив колени руками, и вжималась в угол так сильно, будто хотела продавить бетон спиной и сбежать сквозь стену. Глаза её — огромные, тёмные, с лихорадочным блеском — следили за ним из-за спутанных волос. В них не было той коровьей покорности, что у мужиков перед этапом. В них был страх. Но не тот, что ломает. А тот, что заставляет зверя скалить зубы.

Лиса. Самая настоящая лиса, забитая в угол охотничьими псами.

Волков знал её дело в общих чертах. Парня своего заpeзала. Бытовуха, нoж на кухне, ревность или пьяная ссора — прокурору было плевать. Приговор — paccтрел. Для женщины это была дикость, что-то из ряда вон. Но закон есть закон. Кодекс чести палача, если такой существовал, предписывал не задавать вопросов.

— Эй, падaль, — Волков с лязгом отодвинул кормушку. — Получай баланду.

Девушка вздрогнула, но не шелохнулась. Только пальцы сильнее впились в плечи, побелев на сгибах.

Волков усмехнулся и поставил миску на пол. Хлеб кинул следом, тот глухо стукнул о бетон.

— Чего уставилась? Иди жри, пока с голодухи не сдoxла.

В разговорах с мужиками он был немногословен и сух. С ней же слова рождались сами собой — колючие, унизительные, он словно пробовал их на вкус, как пробуют остриё нoжа пальцем. Проверял, острая ли?

— Слышь, лиса... тьфу, сyка ты лисья, — поправил он сам себя, но в голосе скользнула странная интонация, похожая на удовлетворение. — Ты хоть понимаешь, что тебя ждёт?

Девушка молчала. Лишь шумно втянула воздух носом. В глубине этих глаз сейчас мелькнуло что-то странное. Он смотрел на неё и видел не приговорённую, а загнанного зверька. Зверька, который боится, но если подойти слишком близко — вцепится зубами в глотку.

— Ну иди, псина, — кивнул он на еду. — Не ссы. Не укушу.

Она медленно, плавно, как хищник в засаде, спустила ноги с нар. Подошла к миске, не сводя с него взгляда. Схватила хлеб и отступила обратно в свой угол, даже не взглянув на баланду.

Волков хмыкнул. Умная.

— Сyка она и есть сyка, — бросил он почти снисходительно и захлопнул кормушку.