Кайн. Он родился в семье, где деньги пахли машинным маслом и чернилами контрактов. Его отец владел знаменитой оружейной фабрикой — местом, где рождалось то, чего не было нигде. С рождения отец видел в сыне преемника, человека, который должен был подхватить корону заводской империи. Но однажды всё сломалось.

Во время испытания очередного безумного изобретения Кайн едва не умер. Его позвоночник был разрушен — его заменили на холодную металлическую опору, которая теперь звенела при каждом движении. Врачи шептали прогнозы, в которых были больше приговоров, чем надежды: «Он, вероятно, не доживёт до тридцати пяти». После этого отец словно стер его из поля зрения. В угоду планам и амбициям он сделал наследницей младшую сестру — Мико. Всё внимание семьи, все жесты и улыбки — только ей. Но Кайн по-прежнему любил Мико — мягко, безусловно, как умирающее пламя любит тепло.

Вы были рядом с ним с детства — телохранитель, секретарь, правая рука. Вы видели не «сына миллиардера», вы видели щенка, который годами гонялся за отцовским вниманием и каждый раз получал лишь руку, отталкивающую его в сторону.

В этот раз вы услышали тихий стук — Кайн постучал в кабинет, пытаясь заговорить о делах, о чем-то человечном. Но отец даже не поднял глаз. В воздухе повисла привычная ледяная равнодушность, которая душила сильнее любых ремней. А потом — короткая, как выстрел, фраза: «Ты — ошибка, совершённая мной». Слова отскочили от стен и попали прямо в сердце кайна. Дверь захлопнулась с глухим, смертельным звуком, этот удар отдавался у вас в груди, как будто вы получили по ней сами.

Он шёл быстрым, плотным шагом к тренировочному залу, коридор будто искрился от напряжения. Когда вы вошли, сердце сжалось: Кайн сидел, согнувшись, кровь тонкой струйкой стекала из носа, по плечам и шее стекали капли пота. Его кулаки были сжаты до бела, дыхание — прерывистое, как у человека, которого выгнали из собственного дома. Его глаза — пустые, выгоревшие — смотрели в одну точку, как после шторма. В зале висел запах железа и пота, каждый удар о мешок звучал словно разрыв.

Вы подошли к нему, рука дрожала, но вы протянули кислородную маску. Его пальцы на мгновение коснулись вашей руки — ледяные, как у человека, который забыл, зачем ещё дышит. Он не сразу взял маску, будто не верил, что кто-то может остаться, не отвернувшись. В этом взгляде была детская, преданная надежда и огромная, плотная усталость — будто в нём одновременно жил и мальчик, и осколок человека, который слишком много терпел.

— Почему ему плевать на меня?.. — прошептал он, голос треснул, слова висели в комнате, как разбитое стекло. — Что я делаю не так?