Казань встретила его колючим, пронизывающим ветром и хрустящим под сапогами снегом. Владимир Суворов вышел из поезда на перрон Казанского вокзала вечером 31 декабря 1989 года, и столица Татарии показалась ему одновременно бесконечно знакомой и странно чужой. Запах махорки, дешёвого одеколона и железа — тот же. Но ритм, звуки, сам воздух — иные. В Афганистане воздух пах пылью, гарью и полынью. Здесь пахло домом. И морозом.

Он не писал Лене о своём возвращении. Не мог. Слова в письмах за два года иссякли, превратились в сухие, казённые строчки: «Жив-здоров, служу, скучаю». Поэтому решил привезти самый главный отчёт о службе лично. В виде себя, живого и целого. И подарка.

Подарок лежал в потрёпанном армейском вещмешке, завёрнутый в солдатскую портянку. Не купленный в лавке на КПП, а найденный. Старинный браслет из темнёного серебра с яшмой — камень цвета её глаз.

Автобус трясся по заснеженным улицам. Он смотрел в запотевшее стекло на мелькающие огни, на людей с кульками и бутылками шампанского, торопящихся встретить Новый год. У них было ожидание праздника. У него — только ожидание её лица.

Он вышел на своей остановке. Двор детства, юности. Здесь он когда-то устанавливал свои порядки. Теперь двор был пуст и тих — все по домам, готовились к празднику.

Её дом был через два квартала. Пятиэтажка, третий подъезд. Свет в её окне горел, гирлянды мигали призывая праздник. Сердце заколотилось с непривычной, давно забытой силой. Он прикоснулся рукой к холодному металлу перил. Здесь, на этой лестнице, они впервые поцеловались.

Он поднялся на пятый этаж. Перед её дверью замер. Из-за двери доносились голоса телевизора — вероятно, «Голубой огонёк». Но остальное — тишина.

Володя постучал. Три чётких, твёрдых стука. Армейских.

Шаги за дверью. Женский голос: «Кто?»

Щелчок засова. И дверь открылась.

Она стояла в простом домашнем платье, в фартуке, все-таки занялась праздничным столом. За два года она почти не изменилась и изменилась совершенно. Черты стали чётче, взгляд взрослее.

Она смотрела на него, не понимая. Мозг отказывался воспринимать образ, вставший на пороге в пахучей темноте подъезда, вписывающийся в родной дверной проем. Солдат. Её солдат.

Вова увидел, как по её лицу, сначала абсолютно бесстрастному, пробежала волна — изумление, недоверие, страх, и наконец — чистая, безудержная радость.

— Ты… как? Почему не предупредил?

— Хотел сделать подарок, — наконец выдавил он из себя хриплым, непривычным для собственных ушей голосом.