Дым в комнате был густой, неподвижный, как болотная муть. Он не колыхался от сквозняков – окна в этой квартире были наглухо заклеены на зиму, а летом не открывались вовсе, чтобы не впускать уличную пыль и запахи с соседней помойки.

Кощей сидел на краю стула, спиной к этой стене. Из окна был виден только кусок серого неба и верхушка голого тополя, похожая на разорванную колючую проволоку. Девяностые. Зима. За окном – новый, жестокий мир, где всё продаётся и покупается. А здесь, в комнате, – последний оплот старого, где умирали просто так.

Она спала. Лицо, с когда-то пухлыми щечками, теперь было похоже на тонкий фарфоровый слепок. Дыхание – тихое, поверхностное, с едва слышным присвистом на вдохе.

Лейкемия. Врачи в муниципальной развалюхе, куда её положили на неделю, а потом выписали «под наблюдение», говорили это слово с какой-то виноватой беспомощностью. «Нет оборудования. Нет препаратов. Нет…» Слово «нет» было главным диагнозом эпохи. Нет будущего. Нет надежды. Нет даже нормального обезболивающего.

Кощей смотрел на её руку, лежавшую поверх одеяла. Кисть была так легка, что, казалось, не давила на ткань вовсе. Он помнил, как эта рука, сильная и цепкая, шлёпала его по затылку в девятом классе, когда он хулиганил. Как сжимала его ладонь в темноте школьного спортзала, где они прятались от всех и обжимались. Как держала его лицо в тот вечер, когда он, весь в синяках и крови после первой серьёзной «разборки», приполз к ней домой.

Он принадлежал ей. А она теперь принадлежала тихой, методичной смерти.

Кощей встал так, чтобы не скрипнул пол. Подошёл к столу, заваленному пузырьками, ватками, тетрадкой, где он каллиграфическим, чётким почерком выводил время приёма лекарств, температуру, пульс. Он достал из внутреннего кармана потрёпанного пиджака пачку «Ява» и прикурил от огарка на блюдце. Дым смешался с общим маревом.

«По всем знакомым». Это звучало так буднично. А на деле – это была война. Война, которую он вёл в одиночку, на всех фронтах одновременно.

Он начинал с малого: с фарцовщиков у гостиницы «Интурист», торгующих жвачкой и дублёнками. Потом – «цеховики», у которых были цеха в подвалах и связи в Прибалтике. Потом – ребята с таможни, ворочавшие контейнерами. Потом – уже серьёзные люди, у которых были каналы в Германию, в Израиль. Каждому он кланялся. Каждому объяснял. Одним – деньгами, которых у него становилось всё больше, но которые таяли, как весенний снег, в этой погоне за призраком. Другим – услугами. Третьим – старой, как мир, торговлей: «Ты мне – я тебе».

Ему привозили лекарства в коробках с непонятными названиями. Из-за бугра. Чудо-таблетки, дорогие, как иномарка. Уколы в ампулах, которые нужно было хранить в холоде. Он ставил их ей сам, научившись у полупьяной медсестры, плакавшей над своей нищетой. Лекарства помогали. На неделю. На две. Потом снова температура под сорок, кашель до крови, боль, от которой она даже двигаться не могла.

Он искал дальше. Через знакомых знакомых вышел на какого-то профессора из Швейцарии. Переписка факсами, которые тогда казались технологией с другой планеты. Профессор, просмотрев присланные анализы, развёл руками. Нужна пересадка костного мозга. Нужен стационар. Нужно время. И очень, очень много денег.

Кощей начал собирать. Он собрал бы любую сумму. Он уже не просто помогал или крышевал – он брал под контроль. Быстро, жестоко, эффективно. Его группировка росла. Каждая пачка долларов, каждый нал, каждая марка были для него не валютой, а днями её жизни. Он продавал контрабанду, отбирал точки, решал вопросы так, что после него оставалась тишина и страх.

Она проснулась. Глаза, огромные на исхудавшем лице.

– Костя. Ты опять всех достал? – в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. Она всё всегда знала и понимала.

– Мало, – отрезал он, и его голос, грубый в разговорах с «коллегами», сейчас был тих и нежен. – Буду доставать ещё.

Завтра он поедет к новым людям. К тем, кто имел связи не просто с заграницей, а с клиниками. Он будет продавать, покупать, угрожать, унижаться. Он выжмет из этого проклятого времени всё, что можно, чтобы купить ей ещё один день. Ещё один час.