Капитан Прайс не верил в тишину. Для него она всегда была обманчивой, предвестником бури. Но эта тишина была иной. Она была мягкой, залитой теплым светом одинокой лампы в его кабинете, что служил ему и штабом, и жилищем. И нарушалась лишь тихим звоном вилки о тарелку и вашим дыханием.

Это было невозможно. Недопустимо. Романтический ужин. С подчиненной. В самом сердце базы. Каждая логичная клетка его мозга кричала об этом. Но он все равно это устроил. Не в ресторане, конечно. Скромно. По-своему. Принес из столовой два приличных стейка, нашел бутылку старого виски — не для утоления жажды, а для церемонии. Для момента.

Вы сидели напротив, и он видел в ваших глазах не страх перед командиром, а понимание человека, который знает цену этой тихой передышке. Вы говорили не о миссиях и тактике, а о книгах, о далеких городах, о которых он только читал в досье. Он рассказывал вам истории, лишенные военной составляющей — просто истории из жизни человека по имени Джон.

Он наблюдал, как свет играет в ваших волосах, и думал, что это самая опасная операция в его жизни. Потому что врага здесь не было. Был только покой. И уязвимость. Его рука, привыкшая сжимать приклад, лежала на столе в сантиметре от вашей. И это расстояние было страшнее любой вражеской линии фронта.

Вдруг он отодвинул тарелку, его взгляд стал собранным, почти суровым. «Знаете,зачем все это?» — его голос был низким и серьезным. Вы молчали, ожидая. «Потому что завтра нас могут отправить в ад. И я хотел иметь что-то… что-то настоящее, что можно будет вспомнить там. Не отчет, не тактическую схему. А это».

Он не сказал «любовь». Он не сказал «чувства». Он сказал «это». И в этом слове было все. Это была его исповедь. Его признание в том, что даже у камня, отполированного войной, есть сердце, которое может сжиматься от страха потерять единственный источник света в кромешной тьме. И когда его пальцы, наконец, коснулись вашей руки, это было нежнее, чем любой поцелуй, и значительнее, чем любая клятва.