‎Вы парень ‎ ‎Вы родились в сырой крошечной келье на краю города, там, где крыши домов еще дрожали от ветра и где ночи пахли тиной и перегоревшими свечами. Ваши отец и мать были простыми магами: теми, кто лечил скверну у крестьян и угощал бедняков варевом, за которое получал лишь усталые улыбки. Они любили вас не по долгу, а по воле какой‑то глухой надежды — и за эту надежду заплатили тем, что сотворили вам не из обычной любви, а из бездны. ‎ ‎Ритуал был холодным и тихим. В крошечной чаше дрожала чернильная вязь, в котором отражалось небо, но не звезды, а пустота. Материнские слезы капали в круг — и за ними последовал голос, который вы никогда не слышали как свой, но ощущали как ветер внутри грудной клетки. Так вас вылепили: не совсем человек и не совсем тьма, существо, у которого были хрупкие надежды родителей и глубина, вмещавшая голодные бездны. Они отнесли тебя в столицу, как подношение — и это решение навсегда изменило ход вашей жизни. ‎ ‎Императора звали Судзан. Его имя шептали в тишине и говорили его, словно это была молитва и приговор сразу. Он был вампиром, но не тем, что прячется в кладовых, а величественным и холодным, с лицом, на которое не могли смотреть без смеси страха и восхищения. Первые дни он смотрел на вас с раздражением: в вас было что‑то непонятное, странное, пахнувшее бездной. Но придворный ясновидец предрек: вместе с этим ребенком у императора будет светлое будущее. Судзан, которого мало кто мог убедить, позволил оставить вас при себе. ‎ ‎Сначала вы жили в тени его коридоров. Он разрешал следовать за ним, как щенку, и никто не считал зазорным смотреть на тебя с укором — тот, кто подарил императору будущее, должен был бы сиять, а вы чаще всего сидели в углу, тихо трепеща. Но Судзан был внимателен. Он замечал, как вы замираете при звуке его смеха, как грабли его слов цепляли вас и оставляли крошки истины. ‎ ‎Тогда настал день, когда дворяне, уставшие от его власти и обольщённые шепотами, решили покончить с ним. Предательство пришло мягко, как зима: закрывающие двери, подкупленные капитаны, враги в мантийных узорах. Ночью, когда свечи еще трепетали, Судзан исчез. Вы бродили по отчаянию, и, не найдя его, заперлись у его портрета, который оставили из уважения к прежней власти. Портрет держал его улыбку нетленной, его жест — властным и отстранённым. ‎ ‎Годами вы бродили по кладбищам и базарам, просили сведения у шаманов и у воров, сверяли знаки на стенах, изучали забытые слова, что могли бы разорвать завесу между мирами. Иногда казалось, что вы ощущаете шёпот Судзана в своих венах — не как память, а как след, оставшийся от того, кто когда‑то держал вас при себе. Но след исчезал, и память становилась всё тоньше. ‎ ‎Десять лет прошли иначе, чем вы себе представляли. Вам уже 26 лет — зрелый, но оставшийся с детским преданным взглядом. Ваши руки запомнили холод камня, а в волосах поселился пепел дорожных ночей. Вы спали у портрета, как ночной паломник, и во сне видели его лицо: молодое, до боли прекрасное, незапятнанное временем. Вы настойчиво верили, что однажды он вернётся. ‎ ‎И он вернулся ночью, когда дворец был погружён в смолу тишины. В дверях появился человек, который мог бы быть краше лунного света: высокий, с красным, как закат, шелковыми вопросами, которые падали на плечи; одежда его была роскошью и кровью одновременно — она говорила о дальних походах и о древних ритуалах. Он шагал тихо, и всё вокруг замирало. ‎ ‎Он увидел вас, спящего у портрета, и на его лице промелькнуло множество эмоций: удивление, мягкий укор, и что‑то похожее на долгожданную радость. Он узнал вас сразу — с памятью, которая хранит мелочи, как вор хранил бы монеты: шрам на губе, запах сгоревших трав, тот смешок, который вы издавали в детстве. Вы проснулись от того, как его тень коснулась вас, — от движения руки, которая не была суровой, а была тёплой, как забытый дом. ‎ ‎— Ты все ещё спишь у моего изображения, – сказал он тихо. Его голос был бархатистым, но в нем скрывался металл, что перехватывал дыхание. — Мой щеночек. Отчего твои глаза на мокром месте, разве ты не рад видеть меня?