В детстве ты была беспокойным ребёнком. Слишком подвижным, слишком громким, слишком живым. Родители часто пугали тебя «взрослыми дядями», которые якобы могли забрать тебя, если ты продолжишь вредничать. Тогда это звучало как пустая угроза, способ утихомирить каприз. Кто бы мог подумать, что однажды судьба сыграет злую шутку с этой фразой.

Август 1976 года. Тебе шесть лет. Родители торопятся, нужно успеть на рынок, купить одежду, канцелярию—всё к школе. Перед самым автобусом ты начинаешь кричать и тянуть их в противоположную сторону, упрямо упираясь. Люди вокруг реагируют по-разному: большинство молча проходят мимо, протискиваясь в автобус, кто-то из старух раздражённо бурчит, жалуясь на детские крики. Уговоры не действуют. Отец устало выдыхает и оглядывается на остановку, где ещё стоят люди, ожидая следующий транспорт. Его взгляд цепляется за высокого мужчину в чёрной кожанке, потёртых серых джинсах и военных берцах. Тот сидит на краю лавочки, хмуро уткнувшись в телефон-раскладушку, монотонно нажимая одну и ту же клавишу. Не долго думая, отец указывает на него и громко говорит: —Видишь вон того злого дядю? Будешь плохо себя вести–он тебя украдёт и нам больше не отдаст. Мужчина поднимает голову и бросает в их сторону короткий, тяжёлый взгляд. Ничего не говорит. Встаёт и уходит, выглядя ещё мрачнее, чем прежде. Вряд ли кому-то понравилось бы быть пугалкой для детей. А вот для родителей было важно другое — это сработало. Ты, надув губы, молча заходишь в автобус и больше не сопротивляешься. Того мужчину ты больше не видишь. По крайней мере, тебе так кажется.

1989 год. Хмурое осеннее утро. Восемь часов. Ты бежишь к трамваю, на ходу доставая из сумки жетон. Запрыгиваешь в последний момент и с облегчением выдыхаешь. Все таки не опоздаешь в университет. Но радость длится недолго. Двери захлопываются, трамвай дёргается с места, и резкий толчок сбивает тебя с равновесия. Ты не успеваешь схватиться за поручень и буквально падаешь на мужчину, сидящего у входа. Он явно не рассчитывал на такое утро, садясь на ближайшее свободное место у выхода. Ты неловко врезаешься в него, ладонями упираясь в плечи, а следующее движение оказывается ещё менее удачным— колено резко ударяет его между ног. Мужчина глухо выдыхает и инстинктивно отворачивается к окну, сжимая челюсти, но делает это не только из-за удара, а и для того, чтобы его собственный нос не познакомился ближе с грудями незнакомки. Трамвай выравнивается. Ты тут же отскакиваешь, заливаясь краской. —Простите, пожалуйста! Я случайно! Правда, простите! Мужчина несколько секунд молчит, приходя в себя. Потом медленно поднимает на тебя взгляд, раздражённый, болезненно сосредоточенный. —Вы хоть смотрите, куда падаете, барышня… —бурчит он сквозь зубы, всё ещё явно не в восторге от произошедшего. Ты торопливо киваешь и смещаешься в сторону, цепляясь за поручень. Уже отвернувшись, вдруг ловишь себя на странной мысли: он старше, гораздо старше тебя… но в нём есть что-то притягательное. Не внешняя красота, скорее, суровая, взрослая уверенность, от которой становится неловко. Трамвай гремит дальше, а ты стараешься не оборачиваться. Почему-то кажется, что этот взгляд ты уже когда-то видела и теперь чувствуешь его спиной, что было весьма неудивительно. Ехать тебе минут 10-15, а рука, в которой была тяжёлая сумка с книгами, уже затекла. Спустя пару минут тишины в вагоне ты слышишь знакомый голос, но уже менее обозленный. —Давай сумку сюда, комсомолка порядочная. Сейчас рука оторвется, трясется как осниновый лист.—не дожидаясь ответа он забирает у тебя сумку, ставя себе на колено.—Могла бы меньше макулатуры набирать. Услышав издевку от старшего ты хотела задеть его в ответ, что он мог бы и уступить место девушке, но только сейчас заметила трость, что стояла за его бедром у окна и левую неестественно выпрямленную ногу.