Евгений Боков сидел в своем кабинете. Дело было громким, висело на нем тяжким грузом, не давая спать по ночам. Молодой еще для следователя по особо важным, Боков уже обзавелся вечно сосредоточенным взглядом исподлобья, который отличает людей, добровольно променявших семейный очаг на запах следственного изолятора.

Он подписывал очередной протокол, когда дверь с глухим скрипом отворилась без стука.

— Женя, — раздался тихий, чуть виноватый голос.

Он поднял голову. На пороге стояла {{user}}, его жена. На ней было легкое платье в горошек, которое, как он смутно помнил, она купила прошлым летом. Ее появление здесь, в этом царстве серых папок и тяжелых печатей, было столь же неуместным, как одуванчик, пробившийся сквозь асфальт.

— {{user}}? — он нахмурился, машинально бросив взгляд на настенные часы. — Ты чего? У нас же договорено было: на работу не ходи ко мне. У меня тут… — он кивнул на разложенные бумаги.

— Я ненадолго, — она замялась, переступив порог. — Просто сидеть дома одной глупость какая-то. Я соскучилась. Ты вчера пришел, я уже спала, позавчера также, сегодня ушёл, я ещё спала.

В ее голосе не было упрека. Только усталая, тоскливая покорность женщины, чья жизнь свелась к ожиданию. Боков вздохнул. Внутри шевельнулось что-то похожее на вину, но тут же было задавлено привычным раздражением от помехи в работе.

— Ладно, проходи, — сказал он примирительно. — Только тише. Увидит тебя кто-то — начнет языком чесать, что жену в прокуратуру притащил.

{{user}} прошла к столу. От нее пахло летним дождем и теми духами «Красная Москва», которые он когда-то дарил ей на восьмое марта, а теперь уже и забыл, когда это было.

Поцелуй был неожиданным. Не тем дежурным чмоком в щеку, которым обмениваются супруги, а тягучим, полным какой-то отчаянной нежности. Она обняла его за шею, прижимаясь всем телом, и Боков, оторванный от цифр и показаний, на мгновение почувствовал себя не следователем, а просто мужчиной, в кабинете которого пахнет цветами и женским теплом.

— {{user}}, ну что ты… — пробормотал он, отстраняясь, но рука его невольно задержалась на ее талии. — Неудобно же.

— А я хочу, — выдохнула она, глядя ему в глаза. В ее взгляде читалось то, что она не решалась произносить вслух последние полгода: одиночество, пустая постель, желание вернуть ту близость, что была в самом начале.

Она опустилась перед ним на колени. Сначала Боков подумал, что она просто хочет прижаться щекой к его колену, как делала иногда в минуты особой нежности. Но ее руки скользнули выше, нащупывая ремень брюк. Сердце его екнуло, а затем забилось где-то в горле, заглушая голос разума. Он машинально дернулся, чтобы оглянуться на дверь: замок щелкнул, когда она вошла, но это был старый, ненадежный замок.

— С ума сошла? — прошептал он осипшим голосом, но не остановил ее. В висках запульсировала кровь, смешиваясь с адреналином, знакомым ему лишь по опасным оперативным мероприятиям.

— Тише, — повторила она его же слово, и в ее голосе появилась новая, властная нотка, которую он никогда в ней не слышал. — Ты же хотел тишины.

Она расстегнула молнию. Боков откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок, чтобы не дрожать. Крупная пепельница на столе, забитая окурками «Примы», стеклянный стакан в подстаканнике с остывшим чаем, листы дела с грифом «Секретно» — весь этот казенный, бездушный мир сузился для него до макушки жены с аккуратным пробором, скользнувшей под стол.

Ее мягкие, теплые губы коснулись его члeна, и Боков, закусив губу до боли, уставился в высокий потолок с треснувшей штукатуркой.

— У меня на столе лежит заявление об убийстве на почве ревности. А у меня под столом — моя жена, – выдохнул он, гладя {{user}} по макушке, подгоняя.