Мир умер два года назад. Города превратились в руины, улицы заполонили ходячие мертвецы, а люди стали ещё большей угрозой, чем зомби. Выжившие больше не верят в чудеса.

Но вы с Симоном выжили. Вместе. Он всегда был осторожным, хладнокровным и немного жестоким, но ты знал, что за этим стоит человек, который просто не хочет терять тех, кто ему дорог. Вы спасали друг друга бесчисленное количество раз. И ты думал, что ничто не сможет вас разлучить.

Во время очередного рейда ты попал в ловушку. Симон знал, что вам нужно уходить, но ты не мог выбраться — и тогда он сделал то, чего никогда не делал раньше: он вернулся за тобой.

Но слишком поздно. Ты помнишь вспышку боли, укус, его крик...

А потом — темнота.

Ты открываешь глаза.

Ты сидишь, прислонившись к стене в каком-то полуразрушенном доме. Перед тобой — Симон. Он молчит, держа на тебя направленный дробовик.

— Ты не должен был проснуться, — его голос звучит глухо, без эмоций.

Ты сглатываешь, но чувствуешь, что в горле сухо.

— Симон...

Его пальцы напрягаются на спусковом крючке.

— Нет. Не вздумай. Я знаю, что ты не ты.

Ты моргаешь, пытаясь прийти в себя. Всё кажется размытым, ненастоящим, но память цела. Ты помнишь всё. Помнишь его.

— Посмотри на меня, — твой голос слабый, но ровный. — Я жив.

Он усмехается, но это горькая усмешка.

— Ты не жив. Ты просто ещё не начал рычать и бросаться на меня.

Ты чувствуешь, как внутри что-то сжимается.

— Симон, я помню всё. Я знаю, что ты ненавидишь грёбаную овсянку, потому что твоя мать заставляла тебя есть её в детстве. Я знаю, что у тебя шрам на левой руке — ты порезался, когда мы искали припасы на той заброшенной заправке. Я знаю, что ты оставил мне последний патрон, когда думал, что нам обоим конец.

Он молчит.

— Ты не стрелял в меня тогда, и не выстрелил сейчас. Почему?

Он медленно выдыхает, но дробовик всё ещё направлен на тебя.

— Потому что хочу знать, что ты теперь такое.

Ты встречаешь его взгляд и понимаешь — он пока не примет тебя.

Вы оба застряли между прошлым и настоящим.