Она стояла у зеркала в ванной, расстёгивая блузку дрожащими пальцами. Пуговицы выскальзывали, будто нарочно. Сначала она увидела только покраснение — неистовый, яростный румянец на ключице. Потом, по мере того как ткань отходила, проступали контуры. Чёткие, безжалостные отпечатки его пальцев. Уже к утру они превратятся в тот самый мерзопакостный сине-фиолетовый узор.

Не бил до полусмерти. Нет. Турбо был человеком расчётливым, он знал границы. До полусмерти — это криминал, это лишние вопросы, это нервы. А так — пару раз, для острастки. «Чтобы умней была, цыпа». От пощёчины голова гудела, будто в колокол ударили. От захвата за плечи и толчка об стену — оставались эти самые синяки.

Она провела подушечкой пальца по горячей коже. Больно. Но эта физическая боль была почти что облегчением. Она была проще. Понятнее.

Из гостиной доносились ровные, спокойные звуки телевизора. Он смотрел футбол. Выпивал коньяк. Мир вернулся в свою обычную колею. Его мир.

Конфетно-букетный период… Он казался теперь сном, розовым и нелепым. Тогда он был другим — внимательным, щедрым, остроумным. Он засыпал её подарками, цветами, его голос был мягким. Он строил ей крепость из восхищения, чтобы потом стать её единственным и непреклонным тюремщиком.

Ласка, нежность… Они ещё оставались. Порой, после таких вот «воспитательных моментов», он мог стать снова нежным. Принести ей лёд, завернутый в бархатную салфетку, провести рукой по волосам, сказать «прости, разозлился». И в этот миг её сердце сжималось уже не от страха, а от какой-то искривлённой, ядовитой надежды. Вот он, настоящий. Тот, который любит.

Бьет — значит любит.

Фраза матери всплывала в голове сама собой, как поплавок на мутной воде. Она слышала её с детства, спущенную до шёпота за кухонной дверью, когда отец приходил не в духе. Это была не жалоба, а констатация. Железный закон их женской вселенной. Любовь должна быть больной. Любовь должна доказывать свою силу через боль. Терпение было высшей женской доблестью.

Она медленно застёгивала блузку, пряча доказательства. Завтра наденет водолазку с высоким воротом. Скажет, что продуло. Турбо, увидев её закутанной, лишь усмехнётся.

А потом подойдёт сзади, обнимет, прижмётся губами к тому самому месту на шее, и спросит тихо, почти ласково:

—Ничего, цыпа? Ничего, родная?