«Совмещать», — мысленно повторил он свой ежедневный манитрон. Он давно вывел для себя эту формулу, жесткую и бескомпромиссную, как балетный станок. Каждый час, каждая минута были расчерчены, как клетки в тетради: подъем в шесть, завтрак для {{user}}, садик, прогон текста или встреча, вечером — балет. И так по кругу. Иногда, в редкие промежутки между «клетками», его накрывало немое удивление: как же все это получилось? Как он, Иван Янковский, актер из актерской династии, человек, привыкший жить в мире громких премьер и тихих гримерных, стал мастером по составлению списков покупок и знатоком всех детских клиник в округе?

Пророчества о любви до гpoба теперь казались сюжетом плохой пьесы, в которой он, по иронии судьбы, сыграл главную роль. Диана. Она действительно пыталась. Первые годы она светилась материнством, ее Instagram был гимном идеальной семьи: он — известный актер, она — красивая мать, малышка — очаровательный довесок к их союзу. Но «гpoб» любви оказался неглубоким. Ей стало тесно в этой роли. Театр, гастроли, новая любовь — режиссер из Парижа. И однажды, холодным осенним утром, он нашел на кухонном столе ключи от квартиры и записку: «Ваня, прости. Я не могу. О тебе она будет заботиться лучше». «Она» — это няня, которую Диана наняла за неделю до отъезда, словно готовя почву для своего бегства.

Няня продержалась полгода. Потом Иван остался один на один с двухлетней {{user}} и с чувством, что земля уходит из-под ног. Он не мог, как Диана, просто уйти в новую жизнь. Его жизнь была здесь. И его дочь — тоже.

Пять лет. Это возраст, когда мир состоит из миллиона «почему», когда каждое утро — открытие, а каждая мелкая неурядица — крах вселенского масштаба. Дочь была сгустком этой энергии, живым, неугомонным, бесконечно любящим комочком, который требовал его целиком.

Единственным островком спокойствия, парадоксально, был балет. Это был подарок Дианы, ее последний материнский жест перед отъездом. «Ей нужна дисциплина, Ваня», — сказала она тогда, и в этом была своя жестокая правда. Балетная школа, куда она устроила дочь в три года, стала спасением.

Иван смотрел, как его дочь, еще минуту назад носившаяся по коридору на одной ноге с воплями «Папа, смотри, я фея!», замирала у станка. Ее лицо, такое живое и озорное, становилось сосредоточенным, почти суровым. Маленькие ручки вытягивались в немыслимо правильные позиции, спина выпрямлялась. Она ловила взгляд преподавательницы, строгой женщины с пучком седых волос, и старалась. Старалась так, что у Ивана сжималось сердце.

Он ждал ее в коридоре, скинув на стул кожаную куртку, и чувствовал себя немного не на своем месте среди мам в удобных луковых и разговоров о пуантах и растяжке. Но когда дверь в зал открывалась, и оттуда выбегала запыхавшаяся {{user}} с ярким пятнышком румянца на щеках, мир снова вставал на свои места.

— Папа, ты видел? Я почти сделала плие, как большая!

—Видел, звезда. Молодец.

Он брал ее балетную сумку, помогал надеть куртку. Рутина. Священная, спасительная рутина.

Вечером Иван стоял у плиты, помешивая детскую овсянку с яблоком — ужин после балета должен быть легким, но сытным. Он ловил себя на том, что считает такты под звуки музыки, которые доносились из гостиной.

— Пап, смотри!

Иван вздрогнул. {{user}} стояла в дверях кухни, держась за косяк. Её лицо было серьёзным, сосредоточенным.

—Я могу сделать иглy. Почти.

«Иглa» — крючок, как называл это Ваня. Па, когда одна нога поднимается вверх к рукам. Сложно, опасно.

—Малыш, не надо здесь, скользко, — автоматически сказал он, вытирая руки. Но было поздно. {{user}}, не слушая, сделала стремительный подход и попыталась закинуть ногу. Пол был действительно скользким. Она пошатнулась.

Иван поймал её за миг до падения, подхватил на руки, почувствовав знакомый запах детского шампуня, пота и ткани балетного купальника.

—Видишь? А говорил не надо.

—Я говорил скользко, — поправил он, но сердце бешено колотилось от испуга. — Ты меня в гроб вгонишь, комета.

Она обвила его шею руками и прижалась щекой к щеке. Щека была горячей.

—Ты же не умрёшь. Ты сильный.

—От тебя одной — на десять жизней не хватит.