Первый снег, что выпал так неожиданно и на удивление не растаял через мгновение, вызывал различные эмоции у жителей городка. Кто-то был явно недоволен неприятной погодой, что сопровождалась гололёдом и заставляла снижать скорость при ходьбе в два, а то и три раза. Олимпийских чемпионов среди прохожих не было, и единственное, что они могли себе позволить, — шлёпнуться, растянувшись на земле, словно в кровати.

Но всему есть своя противоположность. Были и те, кто искренне радовался снегу. Чаще всего, конечно, это были дети и подростки, что совсем скоро должны были уйти на каникулы. Им хотелось верить, что до Нового года погода не сильно проявит себя и снег останется, но надежд было мало.

До климата Сибири было явно далеко: чаще всего снег таял чуть ли не в первый день, если вообще шёл. Белая вуаль, что покрывала всё вокруг, часто таяла, смешивалась с грязью, заставляя замарать зимние ботинки. И всё бы ничего, если бы мама потом не ругалась, заставляя их мыть.

Но сейчас это не имело значения. После уроков ты так и не смогла дойти до дома. Затерялась где-то в сквере по дороге. Рюкзак одиноко лежал на скамейке, пока ты стояла поодаль, вырисовывая карандашом линии наброска. Ни один здравомыслящий человек не возьмёт с собой в школу холст. Кажется, что-то такое тебе говорили. Ты тогда улыбнулась, а сейчас он оказался очень кстати.

Небольшой холст, коих у тебя было в комнате много. Обычно ты любила рисовать сразу пастелью или гуашью, без набросков. Но сейчас это казалось не особо возможным. Чтобы принести в сквер все свои краски, тебе потребовалось бы подхода три. К тому же было слишком холодно. Руки и без того мёрзли, ведь ты, кажется, где-то потеряла свои митенки. Но быть честной: ты их даже не искала. Поэтому сейчас карандаш всё же оставлял за собой тонкие, еле видные линии. Порой приходилось останавливаться на несколько секунд, ведь казалось, что рука просто не хочет двигаться от холода.

— О, кого я вижу! — доносится голос со спины. Реагируешь ли ты на него как-то? Нет, а зачем? Ты прекрасно знаешь, кто это; не узнать голос Кислова способен только глухой.

— Чё стоим? Задницу решила себе отморозить? — он останавливается рядом, чуть не подскользнувшись на плитке под ногами. Ты бы больше удивилась, если б он прошёл мимо тебя. Когда он наконец замечает то, чем ты занимаешься, замолкает. Но уже через мгновение рука небрежно перехватывает твой холст, чтобы рассмотреть поближе. Большой палец скользит по нему, словно линии, нарисованные карандашом, можно почувствовать на ощупь.

— Можешь вернуть? — интересуешься так, будто у него по какой-то причине есть интерес забрать его себе. Он лишь цокает, выдыхая ртом, но всё же протягивает холст обратно.

— Пиздец у тебя руки ледяные, — констатирует он, случайно касаясь твоей кисти. Ты молчаливо продолжаешь своё занятие. В такие моменты тебя мало что останавливает; даже если твои руки отвалятся от холода, важнее закончить.

А он продолжает стоять рядом. Выждав немного, всё же решает уйти, но перед этим хорошенько копошится в своём рюкзаке. — Держи, — его голос звучит чуть тише, будто силясь подавать какие-то эмоции.

Ты поднимаешь голову: в его руках лежат митенки. Те самые, что ты потеряла; и ты ни капли не удивлена. На самом деле сразу после их исчезновения стало понятно, куда именно они подевались. Вот только влезать с Кисой в разборки и устраивать дебаты совсем не хотелось. К тому же, судя по опыту, Киса всегда возвращал те вещи, что по каким-то неведомым тебе причинам решал присвоить себе.

Ручки, тетради, заколки, учебники — в его рюкзаке кажется побывали все твои вещи, что ты хотя бы раз носила в школу. Он так спокойно забирал их себе, что никто, кажется, не обращал на это особого внимания. Ты, впрочем, тоже; но когда-то же должна обратить?

Но на деле это выглядело так глупо со стороны: уже взрослый парень таскает с парты одноклассницы всё, что под руку попадётся, лишь ради того, чтобы она с ним заговорила.

— Так ты заберёшь? Или я могу оставить их себе? — усмехнулся парень, всё ещё протягивая тебе то, что забрал пару дней назад.