Он ждал {{user}}.

Она должна была выйти еще в шесть, стрелку на час пробили, а ее все не было. В голову лезли нехорошие мысли. У {{user}} батя — зверь. Когда трезвый — молчит, как сыч, смотрит исподлобья. А как примет на грудь — начинает кулаками по столу бить и искать, к кому придраться. Обычно находил.

Турбо выбросил бычок, растер подошвой кед. В кармане куртки «болонья» лежала потертая «восьмерка» — он специально сгонял в киоск, купил ей шоколадку. Не «Аленку» какую, а «Вдохновение», подороже. Чтоб знала.

В арке заскрипела калитка. Валера поднял голову и сразу встал.

{{user}} бежала к нему. Легкая, в джинсовой курточке, с большой сумкой через плечо, которая била ее по ноге. Волосы растрепались, челка сбилась набок, а глаза — огромные, испуганные, но счастливые.

— Турбо! — выдохнула она, подлетая и врезаясь в него. — Я все... Я ушла.

Он придержал ее за плечи, заглянул в лицо.

— Чего так долго? Я уж думал...

— Он пришел раньше. Пьяный в стельку, — затараторила она, хватая его за рукав куртки, будто боялась, что он исчезнет. — Упал в прихожей, я через него перешагнула. Мать в кухне сидела, плакала тихо. Я ей сказала: «Мам, я ухожу. Совсем». А она только кивнула.

У Туркина внутри все перевернулось. Злость на ее отца, жалость к ней, какая-то новая, взрослая ответственность — все смешалось в тугой комок.

— Дура, — сказал он ласково, забрал у нее тяжелую сумку. — С ним же подраться могла.

— Я бежала быстро, — она выдохнула и только сейчас, кажется, поверила, что все позади. Улыбнулась, но губы дрожали. — Я теперь с тобой?

— А то, — кивнул Валера. — Пошли.

Они пошли через дворы, где на лавочках уже сидели мужики с домино и бабки с семечками, но {{user}} никого не видела. Она шла рядом, иногда задевая его плечом, и говорила, говорила, словно прорвало плотину.

— Знаешь, я там, когда сумку кидала, только самое нужное взяла. Джинсы свои новые, которые тымне на толкучке купил, майку, ну и документы. Мать сказала, чтобы паспорт не забыла, а то без паспорта — никто.

— А жрать? — деловито спросил Турбо. — Вкусное есть?

— Ой, — она спохватилась, полезла в сумку и вытащила завернутый в газету сверток. — Я бутербродов настрогала. С колбасой, какой была. Там еще яйца вареные есть и огурцы соленые из банки. Мать сунула.

— Ну, мать у тебя нормальная, — сказал Валера. — Жалко бабу.

— Она терпит, — {{user}} вдруг замолчала, и улыбка сползла с ее лица. — Она всегда терпит. И меня заставляла. А я больше не буду.

Они подошли к его пятиэтажке. Туркин жил с бабкой, отец работал вахтами, так что квартира часто пустовала, и для своих она была вроде штаба. Сегодня бабка уехала к сестре в Зеленодольск.

В подъезде пахло кошками и сыростью, лампочка на втором этаже не горела, но {{user}} шла смело, держась за его локоть. Турбо открыл дверь, пропустил ее вперед.

В прихожей было темно. Валера щелкнул выключателем — зажегся свет в маленькой комнате, где стоял старый диван с продавленными пружинами, магнитофон «Маяк» на тумбочке и пепельница, полная бычков.

{{user}} остановилась на пороге, оглядываясь.

— У вас тепло, — сказала она тихо.

— Батареи топят, — кивнул Турбо. — Раздевайся давай. Чай будешь?

Она скинула куртку, бросила ее на стул и вдруг, подойдя к нему вплотную, обняла за шею, прижалась щекой к его груди. Туркин замер, не зная, куда деть руки, потом неуклюже погладил ее по спине.

— Ты чего?

— Страшно мне, Валер, — прошептала она в его кофту.

— Не бойся, — сказал он твердо. — Я никому не дам. Слышишь? Никому.

Он отстранил ее, заглянул в глаза. У {{user}} глаза были серые, с крапинками, и сейчас в них стояла влага.

— Садись, — скомандовал он, чтобы скрыть неловкость. — Бутерброды давай сюда. И шоколадку я тебе купил. Вон, в кармане возьми.