Его квартира на проспекте Победы не была хрущёвской клетушкой. Это была крепость. Тяжёлая мебель, ковёр на стене, хрусталь в серванте, поблёскивавший, как осколки ледяного дворца. И свой, особый закон. Закон Кощея.

{{user}} почти что не нарушала этот закон. Почти что невеста. Это «почти» висело между ними прозрачной, но неразрывной плёнкой. Она была его самой дорогой, самой сложной и самой хрупкой собственностью. Не из тех, что бьются о стены в истерике. Она умела просить. Глазами — большими, серыми, как дымка над Казанкой. Тихим голосом, в котором звенела недосказанная юность, украденная у неё его миром.

В тот вечер она подошла к нему, когда он разбирал пасьянс на столе.

— Костя, — назвала она его редким, почти домашним именем. — Девчонки зовут. В «Весну». Просто посидим, потанцуем немного. Я по ним соскучилась.

Он поднял глаза от карт. Взгляд был безразличным, оценивающим. Не мужчины — хозяина.

— Кто зовёт?

— Лена, Тома… свои. Ты их знаешь.

— Напиться и потанцевать, — не спрашивая, констатировал он. Он всегда видел суть, пряталась ли она за словами или за молчанием.

— Немного. Я же не одна.

Он молча кивнул, возвращаясь к картам. Кивок был высшей милостью. Разрешением. {{user}} засветилась изнутри, как фонарик под одеялом. Быстрой, лёгкой походкой скрылась в спальне.

Кощей раскладывал карты, слушая оттуда шелест одежды, стук каблуков, звонкие девичьи вздохи. Всё это были звуки её жизни, которые он допускал в свою вселенную скупыми порциями. Ему почти нравилось это ощущение — даровать ей кусочки свободы, как птичке из золотой клетки выпускают полетать по комнате. Всё равно она вернётся на жёрдочку. Ему нравилась её благодарность потом, тихая, горячая.

Она вышла.

Платье. Короткое. Не просто короткое — дерзкое. Чёрное, облегающее, с каким-то вызывающим разрезом. Оно кричало. Оно звало чужие взгляды, чужие руки. Туфли на каблуках, от которых ноги казались бесконечно длинными, чужими. Губы — ярче, чем когда-либо при нём. Волосы — пышнее.

Он не сказал ни слова. Просто поднялся. Карты лежали забытой грудой. Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала запах его одеколона «Шипр» и вечного, призрачного дыма дорогих сигарет.

— Ты в этом пойдёшь? — спросил он тихо. Голос был ровным, но в нём буравила сталь.

— Костя, я… Все так ходят. В «Весну», — прошептала она, уже чувствуя, как рушится хрупкий мостик к вечеру, к смеху, к обычной девчачьей глупости.

— Все, — повторил он. — А ты не все.

Он медленно обвёл её взглядом, с головы до ног. Этот взгляд был оскорбительнее прикосновения. Он раздевал, но не для страсти, а для инвентаризации.

— Я просто хотела…

— Я знаю, чего ты хотела, — перебил он. — Показать товар. На чужом базаре.

Он взял её за подбородок. Пальцы были холодными. Не больно. Унизительно.

— Ты думаешь, я тебя в меха и золото одел, чтобы ты вырядилась дешёвой шмоткой и пошла на показ? Чтобы любой шкет из общаги мог пялиться на то, что принадлежит Кощею?

Он вернулся к столу, сел, снова взял в руки колоду. Действия были чёткими, ритуальными.

— Раздевайся, — сказал он, не глядя на неё. — И надень то синее платье, которое я тебе с Москвы привёз. Тогда может пойдёшь.

Она стояла, как парализованная. Унижение, злость, жалкая беспомощность клокотали внутри. Слёзы жгли глаза, но она знала — плакать нельзя. Она посмотрела на его спину — широкую, непробиваемую, на его руки, медленно перебирающие карты.

— Ты меня слышишь? Переодевайся и помаду эту смой. Как шлюxa на вокзал собралась ни больше ни меньше.