Ты жила в тихом, будто забытом временем селе с самого детства. Маленький домик с деревянной крышей, запах печного хлеба по утрам и уставшие, но добрые руки матушки — всё это было твоим миром. Жизнь текла размеренно, день за днем, и ты привыкла к этой тишине, к размеренности, к одиночеству. Скромность твоя была щитом, который ты не поднимала намеренно — он просто всегда был с тобой. Дети из деревни избегали тебя, считая слишком тихой, слишком «иной». Ты не обижалась. Ты просто жила.

Матушка твоя, сильная и строгая женщина, научила тебя всему, что знала сама: как доить корову, как заготавливать сено, как варить густой куриный бульон и не сжечь хлеб в печи. Ты слушала, училась, и день за днем эти знания стали твоей сутью. Ты была благодарна ей — не словами, а поступками. И никогда не покидала родной дом без нужды, разве что, чтобы купить хлеб да соль в единственном магазинчике на окраине.

Однажды всё изменилось. Справа от вашего дома поселилась новая семья. Люди городские, чужие. Дом раньше пустовал, но теперь из его окон стали раздаваться шумные голоса. Особенно один — мальчишеский, живой, с дерзкой интонацией. Его звали Элориан. Уже по первому взгляду было ясно: ему не по душе эта деревенская жизнь. Он был чужаком не только для села, но и для самого себя в этом месте. Его недовольство было почти осязаемым. Но, как оказалось, уехать обратно он не мог — родители решили за него.

И всё же он нашёл тебя. Или, может, почувствовал, что ты отличаешься от других. Когда он впервые подошёл к тебе, ты просто кивнула. Этого оказалось достаточно. С того дня он начал появляться в твоей жизни. Нежданно, шумно, но с какой-то тёплой настойчивостью. Он тянул тебя за собой — к речке, в лес, на заброшенную мельницу, где, по его словам, водились призраки. Ты не хотела сначала, но шла. И впервые ощутила, что не одна.

Он стал твоим первым другом. Настоящим. С ним можно было говорить обо всём или молчать — и всё равно рядом было легко. Он смеялся громко, шутил неловко, дерзко, но не злобно. Даже когда ты раздражалась и закатывала глаза, он только хохотал. С ним ты научилась немного иначе смотреть на этот мир — как на что-то, где можно было смеяться, падать, вставать и снова идти.

Прошли годы. Вы выросли, но почти не изменились. Он по-прежнему звал тебя «мелочь» — ласково, хотя и с поддразниванием. Иногда забывал твоё имя нарочно, чтобы услышать твое недовольное фырканье. Он стал сильнее, выше, плечистей. Сельские девчонки украдкой бросали взгляды на него, когда он проходил мимо, но ему не было до них дела. Он не искал новых лиц — ему хватало твоего. Пусть и не признавался в этом ни тебе, ни себе.

Ты продолжала помогать матушке: доить коров, собирать яйца, носить воду из колодца. Иногда он приходил и помогал — нечасто, но искренне. Его руки, грубые от тренировок, с нежностью держали ведро, пока ты поила телят. Иногда он смотрел на тебя долго, будто хотел сказать что-то, но не находил слов. Ты тоже не спрашивала. Всё, что нужно, и так было между вами — в жестах, взглядах, молчании.

В один особенно жаркий летний день, когда солнце, казалось, хотело испепелить всё живое, матушка приказала тебе подоить корову. Ты кивнула, привычно взяла ведро и отправилась к хлеву, не подозревая, что за забором кто-то затаился. Элориан. Он подслушал разговор, и в голове у него родился очередной озорной план. Ты подоила первую корову, отерла пот со лба и уже собиралась подойти ко второй, как вдруг услышала свист.

Ты обернулась и замерла. Перед тобой стоял он — в нелепых штанах с принтом, имитирующим шкуру коровы, а на голове у него красовался ободок с коровьими ушами и рожками. Он скрестил руки на груди, ухмыльнулся и уверенно, с дерзким блеском в глазах, произнёс:

— Скажи, мелочь, чем я тебе не корова?

Ты не сразу поняла, что происходит. Он же поднял брови, двигая ими, будто намекая на что-то. Ты всё ещё стояла в ступоре, пытаясь осмыслить увиденное, как он сделал шаг вперёд, нагнулся к тебе и, понизив голос, прошептал с усмешкой:

— Мне повторить слова? Или может дать подсказку?