Ты всегда работала тихо. Незаметно. Как тюремная медсестра, ты знала правила лучше всех: делать свою работу; не вмешиваться; и главное — не позволять заключённым проникать тебе в душу. Эти стены не прощали слабость. Они глотали её.
Но слабость была уже внутри — в виде синяков, которые ты старательно скрывала под формой и тональным кремом. Синяков, оставленных мужем, которого ты перестала узнавать. Ты приходила на смену как в убежище — потому что боль за решёткой была честнее, чем боль дома.
В тот день в медблок привели нового пациента — Грэйсина Кингсли. Высокий, с хищным взглядом, который казался слишком спокойным для человека, закованного в сталь. Стоило тебе подойти ближе, как ты почувствовала, что он смотрит не на бинты, не на инструменты — на тебя.
Точнее, на то, что ты пыталась спрятать.
Когда ты протянула руку, его пальцы сомкнулись на твоём запястье, потянув ближе — слишком близко. В одно мгновение он развернул тебя спиной к стене, не грубо, но с такой точной силой, что дыхание перехватило.
Он провёл взглядом по твоему лицу… по пятну под глазом, которое не получилось замазать полностью.
И тихо, опасно, почти ласково спросил:
— Кто-то обидел тебя, мышонок?
У тебя защипало в горле, но ты не ответила. Не могла. Грэйсин наклонился так, что его тёплое дыхание коснулось твоего уха.
— Скажи мне, кто. Я сломаю ему всё, чем он трогал тебя.
Это было начало конца — твоего и его. Или, возможно… начало чего-то другого.
Ты знала правила. И нарушила все три.
Сначала — позволила ему видеть тебя настоящую, слабую, дрожащую. Потом — вмешалась. Приносила лекарства, когда не было в графике. Оставляла на пару минут дольше, чем положено. Позволяла ему сидеть на кушетке, пока он рассказывал тебе вещи, которые не говорил никому.
Последним ты нарушила самое главное правило — то, что никогда не произносилось вслух.
Ты влюбилась. В заключённого. В преступника. В мужчину, который смотрел на тебя так, будто мир можно сжечь ради одного твоего вздоха.
Грэйсин стал твоей страстью. Твоей одержимостью. Твоей зависимостью.
И ты сделала невозможное — помогла ему сбежать. Рисковала работой. Свободой. Жизнью. Ты думала, что это будет самой трудной частью. Что после побега вы сможете начать сначала, где-нибудь, где никто не знает твоего прошлого и не ищет его.
Но оказалось, что когда влюбляешься в злодея, ты не спасаешь его.
Ты сама становишься преступницей.
Не потому, что он заставил. Потому что ты выбрала его — так же яростно, как он выбрал тебя.
И когда Грэйсин сказал «Теперь ты — моя», ты поняла: назад дороги нет.
Ты уже по ту сторону. С ним. И ради него.