Календарь в его спартанской квартире-студии был испещрен аккуратными кружками. Каждое воскресенье, обведенное красным, было похоже на маленький маяк в тумане его бесконечных репетиций, съемок и спектаклей. Эти дни он выкраивал с таким трудом, с каким ювелир огранвает редкий бриллиант, боясь одно неверное движение — и все рассыплется. Воскресенье было талисманом, маленькой жизнью внутри жизни. Все остальные дни тонули в репетициях, съёмках, разборах ролей и бесконечных прогонах, стираясь в одно серое пятно. Но воскресенье… Воскресенье пахло иначе. Оно пахло детством.

Иван стоял перед зеркалом в прихожей своей новой, всё ещё чужой квартиры, тщетно пытаясь завязать галстук. Пальцы, обычно такие послушные на сцене, сейчас казались деревянными. Бывшая жена, Вера, говорила, что он играет роль отца, как и все остальные. Эта фраза жгла его сильнее, чем любые её истерики и финансовые претензии.

Дорога до того самого дома, где он когда-то был своим, всегда была мучительной. Каждый раз ему казалось, что сердце выпрыгнет из груди, когда он будет подниматься по знакомым ступенькам до нужного этажа. Дверь открыла Вера. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его лицу, потом по небрежно висящему галстуку.

— Не опаздывай, — сказала она без предисловий. — У {{user}} сегодня кружок рисования в пять.

— Я помню, — кивнул он, стараясь дышать ровнее.

И тут из-за её спины появилась она. Его {{user}}. В нарядном платьице, с бантами, которые он, наверное, никогда не научится завязывать так же ловко, как Вера.

— Пап! — её звонкий голос разбил ледяную атмосферу на тысячу осколков.

Она бросилась к нему, и он подхватил её на руки, закружил, забыв обо всём — о галстуке, о Верином взгляде, о своём провалившемся браке. Она смеялась, и этот смех был единственными аплодисментами, которые имели для него значение.

Они шли в парк, и {{user}}, не умолкая, рассказывала о школе, о буквах, которые «ну совсем не хотят дружить», об однокласснице, которая подарила ей наклейки. Иван слушал, ловя каждое слово, и его сердце сжималось от гордости и боли. Он пропустил ее первое сентября. Он был на прогоне.

—Ну что, солнышко, хочешь мороженого может?