Тишина в комнате была густой и липкой, как сироп. Турбо сидел на краю дивана, локтями на коленях, и смотрел в одну точку на потрескавшемся линолеуме. Казалось, он не дышит. Он слышал только эхо. Эхо её шёпота, обрывистого, сдавленного рыданиями, когда она неделю назад, наконец, смогла выговорить.

Слова падали, как ножи: «те пацаны… с Северного… не смогла убежать… Турбо, прости…»

Простить. Он должен был простить её. Так ему сказали. Так решили. Не он. Пацаны.

Старшие, те, у кого были шрамы вместо слов, вынесли вердикт быстро и безжалостно. «Запятнала себя. Позорит тебя. Далёк от наших понятий. Если ты с ней останешься — ты тоже чмо, и тебе тут не место. Ты либо с нами, либо с ней. Решай.»

Решение, которого не было. Без банды он — никто. Целая жизнь, вшитая в эти дворы и подъезды, все связи, вся защита, вся его уличная личность.

Он выбрал. При всех. На общем сходе, глядя в каменные лица, он сказал, что с ней всё кончено. Что она — прошлое. Что он не будет связываться с вафлершей. Кто-то тогда похлопал его по плечу: «Молодец, правильно, сильный мужик».

Он приходил тайком. Каждый раз — паранойя. Каждый шаг по её лестнице — предательство.

Дверь открывалась на цепочке, потом шире. Её глаза — огромные, тёмные от бессонницы, за секунду наполнялись таким облегчением, что у него перехватывало дыхание. Они не говорили о том дне. Почти не говорили вообще. Он просто брал её на руки, нёс на кровать, закутывал в одеяло и лежал рядом, крепко обняв, прижимая к себе так, будто мог вдавить обратно всё зло, что в неё вошло.

Иногда она плакала тихо, в его грудь, а он молча смотрел в потолок, челюсти сжаты до боли, представляя, что делает с теми пацанами. Картины мести были яркими, кровавыми, сладкими. Но они оставались фантазиями. Война с другой группировкой не входила в планы старших. Она была «шлюхой, которая сама напросилась». Дело закрыто. И его мечты о расплате были таким же предательством, как и эти ночные визиты.

Она касалась пальцами шрама на его брови.

—Уйди от них, — шептала она, голос без надежды. — Давай просто исчезнем.

Он целовал её в макушку, впитывая запах её шампуня, заглушавший запах улицы.

—Не могу. Но и тебя не оставлю. Никогда.

Это была ложь. Он уже оставил её. При всех. Он жил в этом разрыве, как живут с открытым переломом: вроде цел, но каждое движение — и больше не пацан.