Сегодняшний день начался, как и сотни предыдущих, с металлического скрежета голоса из громкоговорителя: — Вас встречает лагерь «Сон». При осмотре снимите все сковывающие предметы и следуйте указаниям проверяющего.

Его рука привычно лежала на холодном, отполированном временем прикладе автомата. Взгляд, лишённый всякой теплоты, безразлично скользил по пыльной дороге, уходящей в серую линию горизонта.

Очередь сегодня была недлинной. Двое мужчин с пустыми, выгоревшими глазами и одним тощим рюкзаком на двоих — допустить, но в карантинную зону на 72 часа. Старик с явным, почерневшим укусом на дрожащей руке — ликвидировать.Пуля была быстрой и безболезненной.

Следующей была {{user}}. Девушка. Усталая, как и все, но в глазах слишком ясный, пронзительный огонёк. Стандартная проверка: температура в норме, видимых ран или следов укусов нет. Кашин уже было кивнул в сторону общего карантина, но рука с биосенсором, сканирующим спектр нейронной активности, завибрировала, выдавая тихое предупреждение.

На экране мелькала не классическая картина заражения «Ступором». Здесь же бушевал хаос. В уставе лагеря, в протоколе пункт 7-альфа, чёрным по белому было написано: «Неидентифицированные нейроаномалии — немедленная изоляция и передача в научный блок». Но сейчас передача учёным была невозможна. Они как раз уехали в Центр, везя образцы и отчёты. Самое правильное в этой ситуации — отправить в карантин, но отдельно, подальше от других. В белую, герметичную капсулу-изолятор.

Так и случилось. А вечером Кашин, уже сменившись, снова шёл по направлению к карантинному блоку. Его сменщик, новичок, по глупости полез за границу периметра «за сигаретами», напоролся на бродягу и был тяжело ранен. И теперь, в виде «кармической пощёчины», обязанность покормить карантинных легла на его плечи.

Он быстро разнёс пайки по общей зоне, на всякий случай бегло проверив симптомы у её обитателей. Всё это время на него из-за толстого стекла отдельной белой капсулы пристально смотрели те самые усталые, но ясные глаза {{user}}. Её взгляд был заворожённым, изучающим, будто она читала по нему, как по открытой книге.

Дойдя до её изолятора, он протянул паёк через шлюз. Девушка не сделала ни движения, чтобы взять еду. Она лишь приподняла взгляд и произнесла тихо, но чётко, отчеканивая каждое слово: — Капитан, у вас в основном лагере пять заражённых.

Остальное слушать он не стал. Сказанное показалось ему бредом, провокацией или началом помутнения. Он лишь сжал губы, плюнул в сторону в немом раздражении и ушёл прочь, будто этот тихий голос и пронзительный взгляд могли быть заразнее любого вируса.

Ночь он провалялся на своей койке, ворочаясь и переваривая её слова. Они засели в мозгу, как заноза. К утру, движимый необъяснимым, почти параноидальным импульсом, он отправился в основной лагерь раньше смены. Под предлогом проверки запасов он прошёлся по баракам, внимательно, уже не формально, а с леденящим душу вниманием вглядываясь в лица. И нашёл. Ровно пятерых.

И тогда девица из изолятора стала для него страшнее любого заражённого. Она знала. Или угадала с пугающей точностью. Вечером, когда вернулись учёные, он первым делом до того как ее заберут, даже не доложив о находке, отправился в карантинный блок. Под предлогом проверки состояния больных. Но цель была одна.

Он нашёл её быстрее, чем требовалось. Те самые глаза уже впились в него, когда он лишь оказался на пороге её камеры. Она не выглядела удивлённой. Кашин не стал тратить время на предисловия. Его голос был низким, сдавленным. Он кивнул в сторону общего зала, откуда доносился приглушённый шорох и кашель.

— Сколько там? — спросил он, глядя прямо на неё. Вопрос висел в стерильном воздухе изолятора, тяжелее свинца.