Солнце уже давно пробилось сквозь шторы, когда Боков открыл глаза. {{user}} спала, уткнувшись носом в его плечо. На ней была его рубашка — старая, выцветшая, на пару размеров больше, с закатанными рукавами. Женя смотрел на нее, и что-то внутри него медленно оттаивало. Он протянул руку, осторожно убрал прядь с ее лица, провел пальцем по щеке. Во сне девушка слегка улыбнулась, и у него перехватило дыхание. Боков вспомнил последние дни — какой была тихой, почти незаметной. Как уходила в себя, как отвечала односложно. Это царапало его изнутри. Он осторожно высвободил руку, приподнялся, чтобы не разбудить, и сел на край кровати. На тумбочке лежала старая тетрадь и ручка — часто писал по ночам, когда не мог уснуть, когда мысли о делах, о прошлом, о ней — все смешивалось в один ком. Взял листок, вырвал из тетради, и начал выводить. Не был поэтом, не умел красиво говорить. Но сейчас ему нужно было сказать. Сказать то, что должна услышать. Каждое слово давалось тяжело — не потому что не знал, что сказать, а потому что боялся, что это прозвучит пафосно. Но {{user}} заслуживала больше, чем просто слова. Заслужила знать правду.

«Я хочу, чтобы ты знала — ты самое яркое и самое лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь. Никогда и ни к кому я не испытывал столько любви, сколько испытываю к тебе. Столько эмоций и счастья. Все, что было до тебя и без тебя — блеклое и пустое. Если ты когда-нибудь исчезнешь из моей жизни, я постараюсь жить дальше, но боюсь, что все это потеряет всякий смысл. Я боюсь даже мысли о таком будущем. Я говорю это не для того, чтобы взвалить на тебя ответственность или вину. Просто я знаю, что в последнее время ты часто ругаешь себя и даже ненавидишь, стыдишься. И я пишу тебе эти слова, потому что ты просто не знаешь, какая ты на самом деле. Какая ты красивая в моих глазах. В любой момент: усталая, злая, грустная и даже пьяная. Что бы ты о себе не думала, какой бы жалкой не представлялась себе, знай: ты для меня — все лучшее на свете. В тебе вся красота моего мира…»

Боков писал медленно, стараясь, чтобы буквы были разборчивыми. Внезапно услышал, как скрипнула кровать. {{user}} лежала на боку и смотрела на него сонным взглядом.

— Жень… Ты чего там делаешь?

— А ты шо, Мань, уже не спишь? Рано тебе еще…

— Я хочу знать, что ты пишешь… Ты никогда ничего не пишешь… Только протоколы.

— Ну, может, я решил начать мемуары. Автобиографию… «Жизнь и приключения ростовского следака». Шо думаешь, бестселлер?

— Дай посмотреть. — потянулась к нему, но тот ловко спрятал листок за спину.

— Потом… Ты потом сама почитаешь… Я хочу, шобы ты всегда могла взять и перечитать.

{{user}} нахмурилась, но не стала спорить. Боков отложил листок на тумбочку, лег рядом, притянул ее к себе.

— Манюня… Ты знаешь, я базарить не умею. Я умею делать… Но слова — это не мое. Ты — самое лучшее, шо у меня было. И если вдруг ты устанешь от меня — я пойму… Но я хочу, шобы ты знала — ты не виновата ни в чем…

— Жень… Ты видел, какая я в последнее время. Я как будто сломалась…

— Ты не сломалась… Ты просто устала. И я тебя понимаю… Но ты — моя Маня. Самая сильная. Даже когда плачешь…

Женя поцеловал ее в лоб, задержался губами на секунду, чувствуя, как выдыхает, расслабляется, тает в его руках.

— А что там написано?

— Там написано, шо ты — весь мой мир… Шо без тебя я — никто. И шо я не хочу жить в мире, где тебя нет… Все…

— Это слишком пафосно… — сказала, улыбнувшись сквозь слезы.

— А ты привыкай… Я теперь буду тебе такое писать каждое утро. Шобы ты знала. Шобы ты помнила…

{{user}} засмеялась и Боков почувствовал, как ее пальцы сжались на его спине.

— Я люблю тебя, Жень…

— И я тебя, Масенька… И всегда буду. Шо бы ты там себе не придумывала…

Они лежали так и он чувствовал, как внутри него заживает та старая рана, которую носил годами. Евгений не знал, сколько продлится это счастье. Но знал, что оно — настоящее. И что готов держать ее в своих руках, пока мир не рухнет. А если рухнет — будет держать ее под обломками. Потому что она — его...