Свет софитов был ослепительным, но сегодня он казался Вячеславу каким-то домашним, почти тёплым. Он ловил себя на том, что ждёт момента, когда в кадре появится {{user}}. Вероника по сценарию, {{user}} — в жизни, которая неожиданно стала его жизнью.

— Камера! Мотор! — раздавался голос режиссёра, и Копейкин растворялся в своём персонаже. Но сегодня что-то было иначе. Когда по сценарию его герой должен был провести рукой по её щеке, пальцы Славы сами собой запомнили изгиб её скулы, то место, где вчера вечером лежала тень от настольной лампы в её квартире.

— Стоп! Отлично! Чувственно, ребята! — похвалил режиссёр. Но Вячеслав уже почти не слышал. Он видел, как {{user}} отводит взгляд, пряча улыбку, ту самую, невероятную, которую он увидел впервые не на площадке, а за её пределами, когда они случайно столкнулись в дверях кофейни, забитой до отказа.

Всё началось с этих самых случайностей. Совместные репетиции допоздна. Совпадение графиков, когда оба задержались после съёмок. Неловкий разговор в пустом павильоне о страхе перед первым крупным проектом, о головокружении от внезапного успеха. Потом — кофе. Потом — прогулка. Потом — её квартира, где пахло корицей, и разговор, который не кончался, пока за окном не начал светать.

Теперь на площадке всё было по-другому. Их химия, которую режиссёр пытался выжать из них первые недели, теперь била через край. Взгляды стали глубже, паузы — значительнее, прикосновения — трепетными и абсолютно настоящими. Грань между ролью и реальностью истончилась, стала полупрозрачной, как шёлковая ширма.

В перерыве они сидели в её гримёрке — тесной, заваленной вещами и сценариями.

— Ты сегодня… — начала она, поправляя завиток, выбившийся из сложной причёски.

— Что «я сегодня»? — улыбнулся он, принимая из её рук чашку с чаем. Их пальцы соприкоснулись. Искра, знакомая и новая каждый раз.

— Слишком настоящий. Боюсь, все догадаются.

— А пусть догадываются, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли бравады, только спокойная, новая для него самого уверенность.