Он вернулся затемно. Мельком глянул на тёмные окна куреня, привязал коня и пошёл не в дом, а сразу на баз, к хлеву. Сердце колотилось глухо и тяжело, не от быстрой ходьбы — от близости дома. От мысли, что сейчас, скинув гимнастёрку, умоется ледяной водой и ляжет рядом с ней, с Аксиньей, зарывшись лицом в её пахнущие сеном и тёплым телом волосы.

Война кончилась для него здесь, на пороге. Четыре года смерти, крови и тоски по этому запаху остались за забором.

В сенях пахло прелым деревом и кислым молоком. Он шагнул в горницу, и свет луны, упавший из окна, высветил непривычный порядок. На столе, покрытом чистой скатертью, стояла неоткрытая бутыль и два стакана. Чужие сапоги, офицерские, с блестящими шпорами, сиротливо торчали из-под лавки.

Григорий замер. В висках застучала кровь, заглушая мысли. Он не стал кричать, не стал звать. Вышел во двор, нашарил в темноте нагайку и сел на завалинку, сжимая её побелевшими пальцами. Ждал.

Скрипнула дверь флигеля, того самого, где раньше жил Листницкий. Сначала вышла она. Аксинья, в расстёгнутом зипуне накинутом на плечи, поправляла сбившуюся юбку. А следом, застёгивая на ходу мундир, вышел он — молодой, сытый, гладкий. Пан Листницкий.

Они не видели Григория, притаившегося в тени. Аксинья что-то говорила, тихо смеясь, и тянулась к офицеру. Тот, шутливо отмахиваясь, перехватил её руку и притянул к себе, целуя в шею.

Григорий встал. Нагайка свистнула в воздухе, врезавшись Листницкому по спине, между лопаток. Пан вскрикнул, согнулся, и тут же новый удар, наотмашь, сбил его с ног в грязь. Аксинья отшатнулась, открыв рот в беззвучном крике, но крик вырвался наружу только тогда, когда Григорий, отшвырнув нагайку, рванул её к себе за волосы.

— Сука! — выдохнул он ей в лицо, и в этом выдохе не было злости — одна лишь вымершая, ледяная боль. — С кем? С паном? С тем, кого на фронте сроду не было, кто отсиживался в тылу, пока я…

Он не договорил. Рванул ворот её кофты, обнажив плечо, и с силой толкнул в стену флигеля.

— Мелехов! Очумел! — закричал с земли Листницкий, пытаясь встать. Григорий, не глядя, пнул его сапогом в лицо. Пан затих, схватившись за окровавленный рот.

Аксинья не плакала. Она смотрела на Григория странно, пристально, и в лунном свете её глаза блестели сухо и дико. Она молчала, только ее грудь тяжело вздымалась, вырываясь из разорванной ткани.

— Говори, — прохрипел Григорий, сжимая её плечо так, что хрустнула кость. — Говори, пока жива. Любишь?